Корабли осторожно подошли к устью реки, однако, опасаясь мелей и подводных камней, заплыть внутрь не осмелились. Команды загрузили на шлюпки пустые бочки и под охраной солдат отправились за водой. На земле они нашли только брошенные птичьи гнезда с подгнившими перьями, пухом, сухой травой.
Осенняя пожелтевшая трава девственно колыхалась на ветру, прятала мелких грызунов, потревоженных птиц и гадов. Земля шаталась под ногами отвыкших от суши моряков, кричала, стрекотала сотнями голосов. Забытые запахи звали в степь, острой тоской напоминали о родине. Солдаты снимали шлемы, бросали мечи, ложились на спину, жадно вдыхали воздух материка, жевали соломинки, увядшие листья, прислушивались к знакомым звукам, глядели на синее небо с белесым нежарким солнцем, выглядевшим на берегу иными, чем в океане.
Некоторые нагишом ныряли в холодную реку, шумно барахтались, отплевывались, растирали тело крупным серым песком, соскабливали грязь, шелушившуюся кожу. Отдохнувшие моряки возвращались на корабли. Им на смену плыли товарищи, чтобы прикоснуться к траве, походить по земле, посмотреть на птиц, засунуть руки в норы, поохотиться с самострелом, пальнуть из аркебузы вослед убегавшему зверю.
Адмирал и офицеры спешили вперед, им не терпелось увидеть пролив, выйти в Южное море, встать на якоря в гавани западной части материка.
Но вот заполнили пресной водой анкерок на шлюпке «Тринидада», забравшей с берега последних испанцев, опустили через ахтерлюки в кормовые трюмы позади грот-мачт бочонки, подтянули за тали штоки якорей и закрепили по-походному, привязали за кормой лодки, отправились на запад-юго-запад. Когда берег начал подниматься на север, радостное ожидание достигло вершины. Сбывались самые невероятные предсказания, водорезы форштевней отбрасывали соленые «усы», волны неизвестного океана.
Несмотря на привычный распорядок вахт, матросы не уходили с палуб, помогали друзьям управляться с парусами, карабкались по вантам на марсы, спорили, кто первым увидит пролив. Некоторые утверждали, будто уже плывут по Южному морю, ведь берег на полтора румба повернул на север. Никто не знал, идут ли они по Атлантике, или пришла пора салютовать из пушек, украшать каравеллы флагами.
Команды достали из трюмов рожки, виолы, стряхнули с барабанов пыль. Море огласилось буйными песнями, треском ударных инструментов, заглушавших визгливые звуки свирелей, грудное придыхание дудок. Как в первые месяцы начала похода, экипажи соревновались в способности перекричать друг друга, и никто в пылу концерта не слышал соседа по кильватерной колонне. Песни уносились в степь, стлались над пожухлой травой, распугивали птиц, загоняли сусликов в норы. Матросы требовали вина, но адмирал запретил баталерам вытаскивать пробки, пока эскадра не обнаружит удобную гавань.
«Да здравствует Кастилия!», «Да здравствует король!» «Честь и слава капитан-генералу!» – кричали на палубах моряки, размахивали шапками. Магеллан со шканца разглядывал голый унылый берег. Когда не в меру усердные вопли раздражали его, он оборачивался к матросам, поднимал руку и болезненно морщился. Наступала тишина, потом опять радостное ожидание вырывалось наружу.
– Скоро выпадет снег, нужно запасти больше дров, – сказал спокойным голосом Альбо, зашнуровывая от холода на груди шерстяную куртку, подбитую мехом. – Зима будет долгой. Февраль не кончился, а по утрам уже на земле заморозки…
– Ты собираешься зимовать в этих краях? – задиристо спросил Барбоса.
Альбо отвернулся, равнодушно посмотрел на темную воду, на кружившихся позади чаек.
– Надо назвать мыс именем капитан-генерала! – восторженно воскликнул Пигафетта.
– Правильно, – согласился отец Антоний.
– Господь не прощает гордыни, – скромно ответил польщенный Магеллан.
– Бог создал человека по Своему образу и подобию, – возразил священник. – Прославляя смертного, мы славим Божий разум, Его творение.
– Хорошая мысль, – поддержал Дуарте. – «Пролив Магеллана», «Острова Барбосы», «Банка Пигафетты» – здорово звучит!
– Почему банка? – запротестовал итальянец. – Я хочу остров или бухту.
– «Море Альбо», «Земля Гомеса», «Полуостров Пунсороль», «Микстура Моралеса», «Книга Антонио Пигафетты, рыцаря Родосского ордена, о невероятных приключениях в южных морях», – шутил Дуарте.
– Перестань! – оборвал Фернандо.
– Леон, – позвал Барбоса нотариуса, – запиши в документе: «Учитывая великие заслуги кавалера ордена Сант-Яго, капитан-генерала Фернандо де Магеллана, перед императором Карлом V и Кастилией, мы торжественно нарекли пролив его именем – „Пролив Фернандо де Магеллана“»! Ура!
Жиденькое «ура» летописца и священника потонуло в матросской песне, грянувшей с палубы флагмана. Прочие офицеры остались безмолвны. Фернандо обиделся, но сделал веселое выражение лица, будто воспринял это как шутку. Дуарте собирался продолжить торжественную речь, да мешал невообразимый шум. Звенели литавры, бухали барабаны, им вторили бубны, растекались трелями духовые инструменты, полсотни голосов орали хором:
