– Ужин хозяина готов, – доложил слуга, наливая красное терпкое вино в стеклянные бокалы.
– Что там? – поинтересовался Дуарте.
– Гороховая каша, рыба, сухари, сушеные фрукты.
– Тащи больше! – приказал Барбоса. Энрике встал у постели адмирала. – Я хочу есть, – взмолился шурин. – Прикажи рабу принести хоть что-нибудь!
– Неси! – велел Магеллан.
Энрике важно вышел, осторожно прикрыл дверь в каюту.
– Растереть? – предложил Дуарте, намереваясь пересесть на кровать.
– Сам управлюсь, – отказался капитан.
Опять замолчали и сидели, не глядя друг на друга, пока малаец не принес поднос с оловянными тарелками, наполненными дымящейся кашей с мелко нарезанными кусочками соленого сала. Дуарте схватил ложку, накинулся на еду.
– Ты бы перекрестился, – напомнил Фернандо.
– Угу, – промычал шурин, запивая кашу вином. – Молодец Энрике, – похвалил слугу, – вкусно приготовил!
Туземец с серьезным видом стоял позади кресла адмирала.
– Куда же мы поплывем? – выплюнув на стол косточки от моченых абрикосов, спросил довольный Барбоса.
– На юг, – миролюбиво произнес Фернандо.
– Правильно, – кивнул Дуарте. – Чего делать на севере? Женщин нет, одни волки. Вот только жаль сестру…
– Почему?
– Рано овдовеет.
– Дурак, – огрызнулся командир. – С тобой нельзя серьезно разговаривать.
– Куда уж серьезнее, коль речь идет о смерти, – проворчал Барбоса. – «И никто не узнает, где зарыли идальго под крестом в мавританской земле…» Помнишь, как читала Беатрис?
– Спустимся до сорок пятого градуса, – сказал Фернандо. – Иоганн Шенер не пользовался лживыми фактами.
– Там кто-нибудь плавал?
– Возможно.
– Почему не вышел в Южное море?
– По той же причине, по какой Лижбоа и Солис не увидели его: не хватило времени, кончилось продовольствие, поднялся мятеж… Мало ли причин, помешавших потрепанному штормами судну проплыть еще сотню лиг?
– Много, – согласился Дуарте.
– Я верю – пролив существует. Моря соединяются между собой.
– Люди сбегут от тебя, – заявил Барбоса. – Я бы тоже ушел, да сестра нас прочно связала. Обещал ей не покинуть тебя в трудную минуту.
– Кто сбежит? – не понял Фернандо.
– Мятежники.
– У меня для них кое-что придумано, – намекнул Фернандо.
Похудевший Мендоса неприязненно созерцал берег, резко повернувший на юг. Флотилия огибала продуваемый холодными ветрами западных течений пустынный полуостров Вальдес. Малиновое солнце опускалось в аргентинские степи. Сухая трава загоралась оранжевым пламенем, окрашивала горизонт розовым предзакатным светом. Тепло разливалось по земле позади кораблей, заползало в норы, скапливалось в ложбинах, а впереди холодное синее небо придавило океан, разутюжило темные гривастые волны, озябшие, поникшие, потерявшие силу. Эскадра уходила от привычной для казначея суши в промозглую сырость, плесенью расползавшуюся в трюме, пожиравшую сухари и другие запасы продуктов. Не было возможности бороться с нею. Она заляпала ядовитыми цветами потолок и стены каюты, мерзко пахла тленом, угрожала захватить весь корабль.
Румяные щеки-оладушки казначея, лоснившиеся и слегка подрагивавшие при разговоре, пожелтели, высохли, сморщились сухарем. Кожа обветрилась, пухлые губы побурели, потрескались, покрылись землистым налетом. Мендоса прятался от ветра и соли, не поднимался на палубу, запирался с Картахеной, играл в карты, пил вино из собственных запасов и бочек инспектора, доставленных с «Сан-Антонио».
Казначей отвернулся от берега, раздражавшего унылым однообразием, подставил лицо солнцу, зажмурил глаза, впитывал последнее тепло. Сегодня он пережил отчаяние, когда увидел поворот «Тринидада» на четырнадцать румбов к выходу из залива. Надежда на скорое возвращение улетела с ветром к песчаному берегу. Мендосе хотелось кричать, бить кулаками по перилам юта, откуда он намеревался созерцать легендарный пролив. Спокойствие офицеров, мужественно принявших поражение, удержало капитана от истерики.
Вслед за отчаянием наступили жуткая усталость, безразличие ко всему и к самому себе. Он не желал говорить, не хотел двигаться, не замечал людей, тупо глядел перед собой. Казначей потерял веру, в душе образовалась щемящая пустота.
«Здесь нет прохода через Землю Святого Креста, – решил чиновник Индийской палаты. – Через месяц мы сгнием на холодном берегу, если не уйдем отсюда к тропикам. Но проклятый португалец не желает поворачивать назад, тащит за собой в снежную могилу. Будь проклят день и час, когда я согласился отправиться в поход! Разве я голодал и люди плевали в мой герб, бродил бездомным по улицам Севильи? Зачем я подписал контракт?»
«Зачем?», – надоедливо привязалось к нему, сверлило мозг, кровью стучало в висках, болью сжимало грудь. – Зачем все это?» – спрашивал он себя и не находил ответа.
– Завтра будет хороший день, – сказал подошедший к нему Картахена. – Я заметил, когда солнце садится в облака – жди неприятностей.
Казначей открыл глаза, взглянул на него, повернулся к вспыхивающим на горизонте зарницам.
– Там идет гроза, – инспектор кивнул в сторону океана. – Не хочу показаться трусом, но мне больше нравится плыть вдоль земли.
