– Речь не обо мне.
– Фернандо не пойдет служить Мануэлу, у них старые счеты друг с другом. Если бы не Дуарте да не охрана, сгнили бы его косточки в кастильской земле задолго до окончания снаряжения флотилии. Адмирал злопамятен, второй раз не поклонится мяснику.
– Где Хуан? – миролюбиво осведомился баск, не желая обострять отношения.
– Сидит в трюме. Возле печки теплее, хоть и жуткая вонь. Может, переберемся к матросам?
– Я останусь здесь, – отказался Себастьян, – иногда хочется посидеть в одиночестве, запереться, полежать в тишине. Если бы сейчас сеньор Картахена поспорил с капитан-генералом, ты бы опять поддержал Магеллана?
– Не знаю, – признался португалец, – иногда мне кажется, будто верховный контролер был прав. Почему Фернандо не советуется с капитанами?
– Плевал он на них, – внешне равнодушно ответил баск. – Теперь у него одна цель: погубить экспедицию, вымолить прощение у Мануэла.
– Ты веришь сплетням?! Глупые люди со страху выдумывают небылицы, а ты разносишь их по каютам!
– Я тоже сомневаюсь, но полагаю, что капитаны правы, когда хотят возродить традиции флота, созывать советы. Намерения Магеллана никому не известны.
– Это другое дело, – согласился Жуан, – а то пахнет бунтом! Завтра болваны обвинят нас в предательских замыслах, вспорют животы, повесят за кишки на реях.
– Ты зря считаешь матросов дураками, – заступился Себастьян. – Они хотят написать мирное прошение командующему вернуться на зиму домой.
– Это ты придумал? – Жуан сел на кровать.
– Я похож на мятежника? – надулся баск. Карвальо подозрительно посмотрел на него. – Я же сказал: мир-но-е! – повторил Элькано.
– Большие дела начинаются с малого, – заметил португалец. – Если подбросить хворост в жаровню, угольки вспыхнут ярким пламенем. Как бы не обжечься!
– Не волнуйся, люди не хотят кровопролития. Письмо передадут через нотариуса, зарегистрируют в отчетах экспедиции.
– Зачем? – не понял Жуан.
– Чтобы не возникло повода упрекнуть зачинщиков в заговоре. Затем капитаны подадут свою просьбу, тоже оформленную по флотским правилам, с подписями тех, кому по рангу надлежит принимать участие в советах. Ты подпишешь документ?
– Я? – Карвальо открыл рот от изумления.
– Ты говорил о необходимости коллективного принятия решений, – напомнил Элькано. – Или передумал? – Португалец не ответил. – Ты приехал в Испанию с Магелланом, – продолжал штурман, – вправе претендовать на особое положение, однако он не желает разговаривать с тобой. Разве офицеры не предостерегали об опасности застрять посреди Атлантики, разве не торопили у Земли Святого Креста, где тщетно искали пролив? Если бы капитан-генерал послушал нас, то до холодов достиг бы конца континента и нашел пролив. Тогда матросы не надумали бы просить его вернуться в Испанию! Впрочем, ты можешь не подписываться, – на бумаге тесно и без твоей закорючки. Многие кормчие со слугами короля посчитали своим долгом приложить руку.
– Мятеж? – глухо произнес Карвальо.
– Упаси Боже. Только просьба.
– Не лжешь?
– Клянусь на Библии.
– Я подумаю.
В каюте «Консепсьона» Кесада с Картахеной играли в шахматы. Здесь было уютнее и теплее, нежели у кормчих, однако любимые костяные фигуры Кесады пожелтели от сырости и гнили. Сам он осунулся, похудел, стал вспыльчивым, раздражительным. Бывший начальник охраны севильского епископа и бывший командир королевских гвардейцев кутались в меховые халаты, плотнее запахивали полы, поджимали ноги в толстых шерстяных чулках.
С утра они играли в карты на мелкие деньги, после завтрака бросали кости до тех пор, пока не выпадет на трех кубиках одновременно восемнадцать очков, и счастливчик не заберет со стола горсть медных мораведи. На золото не играли, чтобы в азарте не поругаться. Кубики капризничали, монеты лежали нетронутыми. К полудню кости надоели, офицеры решили помериться силами в шахматы, а мораведи отдать победителю, выигравшему наибольшее число партий. Картахене везло, капитан нервничал.
– Вчера вы забрали у меня пять мораведи, – вспомнил Кесада, – позавчера – восемь. Скоро вы разорите меня.
– Смеетесь? Только дюжина монет. Хотите, верну три дюжины?
– Нет, – капитан задумчиво почесал подстриженную куцую бороденку, – дело чести – отыграть деньги назад. Вы думаете, мне жаль горсти медяшек? Я обязан победить вас, ведь вы не любите шахматы, а я готов играть в них днем и ночью. Мне надоело проигрывать. Штурман смеялся надо мной, ставил мат в несколько ходов, теперь вы…
– Я не смеюсь, – вежливо поправил Картахена. – Вы торопитесь, не предвидите ходы противника.
– Элькано говорил то же самое. Мне кажется, будто я все продумал, ничем не рискую, но делаю ход, – и вы бьете мои пешки.
– И коня, – кивнул инспектор, забирая костяшку из-под руки капитана.
– О, Господи, – спохватился тот.
– Вернуть?
– Нет, нет… Я сам вот сюда… – двинул ладью в сторону противника.
– А мы ее офицером, – пригрозил инспектор.
– Ох, – Кесада поспешно отдернул руку с ладьей. – Мне некуда ходить. Штурман не разбрасывал фигуры по полю, а ваши разбегаются по доске, рубят мои с четырех сторон. Когда я прячусь в одном месте, вы пролазите в другом.
