Нужно отдать должное португальскому дипломату, у него хватило терпения и упорства, бесстыдства и наглости, возвести целую систему доводов относительно вредности и несвоевременности экспедиции в Южное море. Алвару да Кошта приставал к королю на прогулках и вечерних развлечениях, надоедал членам Совета. Испанская администрация стала избегать посланника. Португалец почувствовал провал возложенной на него миссии. Желая обезопасить себя от гнева Мануэла, он писал в Лиссабон трогательные письма о беседах с Карлом и чиновниками. По непонятным причинам да Кошта не шифровал депеши, их копии ложились на стол испанского канцлера.
«Что касается дела Фернандо Магеллана, – докладывал дипломат-то одному Богу известно, сколько я хлопотал и какие прилагал старания. Я весьма решительно говорил с королем, указывал ему, сколь это неблаговидный и предосудительный поступок, когда один король, вопреки ясно выраженной воле другого дружественного монарха, принимает на службу его подданных. Просил уразуметь, что сейчас не время уязвлять Ваше Величество незначительным и ненадежным делом. Ведь у него достаточно своих людей, дабы во всякое время делать открытия, не прибегать к услугам недовольных Вашим Величеством. Представлял ему, как сильно Ваше Величество оскорбится, узнав, будто они просили позволения вернуться на родину и не получили такого от испанского правительства…»
Тут дипломат перегнул палку. Если раньше его слушали и сомневались в «своевременности „Капитуляции“», то, узнав о желании адмиралов «вернуться на родину», начали смеяться. Излишнее рвение да Кошты привело к отрицательным последствиям для Португалии.
В Ватикане через францисканцев, верных сторонников Мануэла, португальцы пытались восстановить Папу против экспансионистской политики Испании. Интересы католической Церкви от продвижения на запад одного из «любимейших чад» не ущемлялись, наоборот: поступали обильные доходы, требовались миссионеры, монастыри избавлялись от неуживчивых братьев. Против Мануэла активно интриговали венецианцы и генуэзцы, потерявшие возможность через Средиземное море ввозить в Европу восточные товары, жаждавшие хоть чем-нибудь насолить братьям христианам. Торговая деятельность португальцев в Индийском океане, пиратские нападения на арабские суда вызывали конфликты с султаном, грозившим в отместку сжечь Гроб Господень. Ватикан поступил благоразумно, позволил монархам самим решать спорные вопросы.
Удача выпала на долю лишь португальского консула в Севилье, Себастьяна Алвариша, изрядно напакостившего Магеллану.
В бирюзовом небе летали жаворонки. Они зависали в воздухе, поднимались вверх, опускались вниз. Счастливое пение лилось на землю мелкой серебристой трелью. Серые воробьи тучей гоняли над полем иссиня-черную ворону. Вдали, над городской стеной, поднялся белый дымок – бомбарда отсалютовала полдню.
Лошади легко неслись к крепости, позвякивали золоченым убором. За Магелланом с Фалейрой в отдалении следовала кавалькада слуг и телохранителей. В притороченной к седлу и наглухо зашнурованной замшевой сумке лежали королевские документы. В походной кожаной куртке, таких же штанах и высоких сапогах, в натянутом на уши берете адмирал изнывал от жары, но стеснялся снять тяжелую душную одежду. В распахнутом камзоле, с непокрытой головой, слегка согнувшись и подставляя плешь теплому ветерку, астролог цеплялся за гриву вороной кобылы, мешковато подскакивал в такт копытам. Он устал, потерял величественный вид наместника, желал скорее добраться до дома. Злое, раздраженное лицо, нахохлившаяся фигура ученого делали его похожим на заклеванную воробьями ворону.
У глубокого рва лошади замедлили бег, подошли к узкому подъемному мосту, спущенному от ворот башни, запиравшей вход в крепость. Стражники с алебардами в руках преградили дорогу.
– Капитан-генерал Фернандо де Магеллан, родственник Диего Барбосы! – издали закричал капитан, растолкал солдат, въехал на мост. Размазывая пот по лицу, Фалейра последовал за ним. Копыта гулко застучали по доскам. В башне под сводчатым потолком на господ дохнуло прохладой. Слуги уплатили пошлину, нагнали хозяев на мощенной булыжником улочке, затерявшейся между высокими стенами домов. На головы прохожих с развешанного на веревках белья капала вода. Пахло известью. Пустынная тихая улица вела к центру Севильи, постепенно она наполнялась народом. Люди недовольно жались к стенам, посылали вслед всадникам проклятия и насмешки. Лошади завязли в толпе, повиновались человеческому потоку, медленно двинулись к площади.
– Что у вас происходит? – спросил Фалейра горожан.
– Неужели сеньор не знает? – весело ответил вцепившийся в седло оборванец. – Ваша милость прибыли издалека?
– Из Сарагосы от Его Величества! – гордо выпрямился звездочет.
– Врет, – не скрывая презрения к жалкому виду астролога, пробубнила толстая женщина, грузно ковылявшая впереди.
Фалейра замахнулся кнутом, но не осмелился ударить бабу.
– Ведьму сжигают, – радостно сообщил нищий.
– Сразу двух, – подсказали сзади.
– За что?
– Порчу наводили, – пояснил оборванец.
