Прощай, Андалусия! Прощай, Испания! Прощай, Европа и прежняя жизнь!
Ветер пузырями надувал паруса «Тринидада», залетал в раскрытые окна капитанской каюты, где адмирал с офицерами праздновали освящение знамен, начало экспедиции. Подвыпившие матросы столпились на палубе, горланили песни, глазели на берега. Гвадалквивир, в переводе с арабского – Великая река, нес суда к выходу в море.
На баке возглавлявшего процессию флагмана, воздев ручки к небу стоял отец Антоний, страстно молившийся за страждущих и путешествующих. Палуба покачивалась под ногами францисканца, мелкая речная волна разбивалась о форштевень, дробилась о доски обшивки. «Святая Троица» кренилась бушпритом в воду, неторопливо исправляла дифферент. Сердце священника ликовало, резко стучало в рясу замирало от восторга, ручки падали вслед блинду (парусу под бушпритом) поднимались вверх за золоченой фигурой ангела на носу корабля. Антонию мерещилось, будто он летит за крыльями божьего посланника над блестящей от света, ожившей поверхностью Великой реки. «Спаси, сохрани, Господи! – просил Антоний. – Прикрой Своей дланью от напастей, укажи путь истинный. Не дай ослабеть, впасть в искушения, ожесточиться душам, умолкнуть совести. Продли дни наших близких, не дай умереть в ожидании и одиночестве. Позволь нам вновь увидеть Испанию, вознести хвалу Тебе в соборах Севильи!»
Чайки кружились над флотилией, с криком ловили брошенные за борт объедки. Люди смотрели на дерущихся из-за хлебных корок птиц, весело хохотали.
Отец Антоний не замечал их, разговаривал с Богом. Слова выстраивались в колонны, готовые выпросить прощение и покровительство. Когда они кончались, молодой человек повторял прежние, пока не появлялись новые, латавшие бреши в красноречии. Иногда провалы затягивались, тогда священник читал «Отче наш». Звучная латинская речь приносила воспоминания о римских многовесельных биремах и триерах, отправлявшихся на покорение Египта. В полусне молитвы и мечтаний монах наслаждался первыми минутами счастья. Вот она, настоящая служба во славу Господа нашего Иисуса Христа!
– Антоний! – раздался голос за спиной. У поручня бака стоял Пигафетта. – Куда ты запропастился? Почему не пошел к капитан-генералу? У него собрались офицеры, пьют херес, спрашивают о тебе.
– Сейчас, – спохватился францисканец. – Вы идите, я вослед, непременно…
Придерживаясь за привязанные к мачтовому кнехту канаты парусов, итальянец неуверенно пересек бак, спустился на лестницу, соединявшую крышу носовой надстройки с палубой.
– А, черт! – услышал Антоний шум падающего тела, брань ломбардца.
Священник стряхнул очарование молитвы, бросился на помощь Пигафетте. Будущий знаменитый летописец сидел на палубе, хохотал во все горло, разглядывал дыру на штанах.
– Что с вами? – Антоний помог ему подняться.
– Пересчитал задом ступеньки. Восемь штук, – удовлетворенно сообщил он. – На юте одной меньше.
– Вы и там?.. – осекся юноша.
– Третий раз спотыкаюсь, – радостно сказал он. – А у тебя с непривычки палуба из-под ног не уходит?
– Пить много вредно, – сокрушенно покачал головой монах. – Можно вывалиться за борт и утонуть. Вы умеете плавать?
– Нет, – посерьезнел итальянец.
– Я тоже, – посочувствовал францисканец.
– Зачем же лезешь на нос к бушприту? – удивился Пигафетта. – Ангел не спасет тебя.
– Там я ощущаю себя сильным и одиноким, как пророк в пустыне. Мне кажется, будто я веду корабль. Если сильно захотеть, то надо поднять руки, взмахнуть и полететь…
– Тебя нужно за ногу привязывать к мачте, чтобы не вознесся, – отряхивая штаны, пошутил ломбардец. – После службы обедал?
– Нет.
– Тогда пошли к капитан-генералу Слуги приготовили чудесную баранину!
В тесной капитанской каюте – четыре шага в одну сторону, четыре в другую, украшенной парчовыми драпировками, ореховыми панелями с растительными узорами, обставленной обитой малиновым бархатом роскошной мебелью и золочеными безделушками – было уютно. Ветер приносил в распахнутые настежь окна аромат цветов, запах скошенных трав прибрежных полей, тинную свежесть песчаных островков. За кормой тянулся зеленовато-серый след, треугольником разбегались волны. Невдалеке плыл серо-коричневый «Сан-Антонио», повторял маневры флагмана, избегал подводных камней и отмелей. За ним мелькали суда флотилии, растянувшейся на добрую милю. Адмирал сидел в кресле у окна в расстегнутом камзоле, важно смотрел на корабли, ловил долетавшие с юта команды лоцмана, взявшегося провести «Тринидад» по лабиринту реки до гавани Сан-Лукара.
