Но и на сей раз, учтивые слова не возымели действия на святого – он не пожелал вызвать ветер. Тогда к всеобщему удовольствию его медленно опустили за борт, заставили поплавать корабликом вдоль борта. Несчастный Антоний перевернулся лицом вниз, безропотно сносил унижения.
– Захлебнется! – всерьез испугался Педро.
– Хватит, вытаскивай! – скомандовал боцман.
– Я бы его под килем протянул, – сказал Санчо, не удовлетворенный купанием.
– Завтра снова опустим, – пообещал Бартоломео. – Для первого раза достаточно.
– Не дам, – Фодис сгреб в охапку святого, отнес к алтарю.
Вода стекала с мокрой фигурки Антония. Румяна слезли со щек, он пожелтел и осунулся, будто простудился. Черные глаза обиженно глядели на людей. Он походил на мальчишку-несмышленыша, а не на падуанского чудотворца. Плотник по-отцовски расправлял ему золотисто-алый плащ, стряхивал заскорузлым пальцем капельки со лба. Дева Мария ласково смотрела на них.
Толпа разбрелась. Непобедимый солдат не отважился смеяться над Фодисом. Баскито возвратился к рулю и заголосил, призывая «небесного пса» раздуть паруса. Так маялись весь день, поминутно слюнявили пальцы, старались поймать малейшие движения воздуха.
Ночью на флагмане умер десятый по счету человек. К полудню в теплом климате труп под рогожей начал разлагаться и смердеть. Больные отползли от матроса, здоровые стороной обходили мертвеца, и не находилось желающих обмыть бродягу водой, одеть в чистое платье. Нотариус Леон де Эсплета издали удостоверился в смерти, составил соответствующий документ, пообещал добровольным помощникам выделить часть наследства покойного за последние услуги. Уродливо раздавшийся труп обдали водой, отерли от дерьма, завернули в кусок паруса.
Неторопливо и деловито Эсплета переписал имущество в сундуке, на которое уже давно зарились соседи, запер на ключ, прикрепил сургучную печать, выдал по денежке доброхотам. Грязный хлам, старая Библия, поржавевшее оружие, всякая мелочь остались семье, если «Тринидаду» будет суждено вернуться на родину.
Превозмогая отвращение, отец Антоний уселся у изголовья, принялся читать Евангелие. Его тянуло к покойникам, познавшим тайну конца, секрет перехода в иное состояние. Францисканец смотрел в застывшие лица, порою удовлетворенные, порою искореженные гримасой боли и отчаяния, стараясь понять, что они чувствовали и о чем думали в последний момент. Ему казалось, будто в этот миг к человеку приходит истинное понимание жизни и Бога, которое он уже не передаст живым.
Скорчившийся над трупом парусный мастер зашивал саван. Толстой иглой с суровой ниткой прострочил холстину в ногах, спрятал в тряпках два каменных ядра, подобрался к вздувшемуся животу. Мастер был молод, но угрюм и нелюдим, потому что товарищи чурались его, боясь человека, провожавшего в последний путь покойников. Шов перевалился через вздыбленный живот, прошел по связанным веревочкой рукам, задержался у тонкой восковой свечки с дрожащим живым огоньком. Парень вынул свечу из желто-синих пальцев, потушил, сунул огарок в саван на грудь мертвеца к позеленевшему медному крестику, развязал ему руки. Вскоре работа закончилась. Обрывки ниток с иголкой мастер засунул внутрь, чтобы матрос унес их на дно. Священник начертил на саване крест, пригласил капелланов для заупокойной службы.
Теперь, когда покойника зашили в парусину, люди подошли ближе. Струился запах ладана, зависал в безветрии, смешивался с гнилью разложения. Торжественно и чинно звучали голоса, потрескивали свечи. Словно Лазаря в пеленах, моряки разглядывали груду под серой тряпкой с черным смолистым крестом, но чуда воскресения не ждали. Превозмогая боль, Антоний читал над ним:
