Корпус судна глубоко оседал в воде, поднимавшейся до пушечных портов и готовой хлынуть на палубу, затем обнажался, когда волна уходила вперед, клевал носом, задирал корму. Волны подхватывали этот большой поплавок, раскачивали, тащили за собой. Вахтенные, державшие каравеллу на курсе, выбились из сил. «Виктория» рыскала, норовила подставить под удар бок, стряхнуть надоевший парус.
Если первый день штиля – отдых для команды, то каждый день шторма – новые испытания. На корабле становится сыро и грязно. Промокшие люди не могут согреться ни в кубрике, ни в трюме, ни в офицерских каютах. Нельзя разжечь огонь, приготовить еду. Ломается график вахт – матросы не выдерживают обычного количества часов. Часто приходится выполнять общие работы, поднимать на ноги изнеможенных людей. Постоянно что-нибудь ломается и рвется. Не выносят напряжения канаты, вываливается из пазов шпаклевка, трещит корпус, просачивается в трюм вода. Круглые сутки работают насосы, сменяются матросы у коромысел. Корабль ныряет в волны, переваливается с боку на бок, и вместе с ним катятся по полу кубрика моряки.
Проходит тяжелый и страшный день, когда можно в любую минуту очутиться за бортом, пойти ко дну вместе с судном. Люди вспоминают о Боге, достают Библии, ибо, если утонешь с нею, душа попадает в Рай. Надевают на грудь ладанки, амулеты с островов. Беспрестанно горят свечи у алтаря, капеллан читает молитвы.
На второй день больше думают о еде и отдыхе. Убедившись в надежности корпуса и прочности парусов, привыкают к опасности. Говорят меньше, молитву творят короче. Перестают обращать внимание на удары волн в борта, зловещие шумы на палубе.
На третий день наступает усталость и отупение от работы. Не хочется думать, слезятся воспаленные глаза, веки смыкаются. Тело ломит, в желудке мутит, в голове гудит, в висках покалывает. С каждым разом труднее подниматься на вахту, выходить на палубу. Ноги шатаются, руки виснут плетьми. Хочется кричать и плевать за борт, грозить кулаками в небо. Людям уже не до ссор, они понимают, что жизнь и смерть у них одна.
Молится отец Антоний, перебирает четки:
Вздрагивают тонкие пальцы священника, в широких зрачках мерцают огоньки свечей, божественные угли. Лицо францисканца похудело, осунулось, глаза стали большими, блестящими.
Тяжелый дух стоит в кубрике, спят вповалку моряки. Храпят, бормочут во сне. Ревет за стенами океан, летят брызги в крохотные стеклянные окна. Тусклый свет проникает внутрь. И не понять: то ли день еще, то ли солнце садится в волны за завесой облаков.
Четвертый день несется омытый грозой, битый волнами корабль. Свистит ветер, скрипят голые мачты. Темные волны и пепельное небо на все части света вокруг.
«Земля!» – раздался вопль. «Земля!» – кричал изо всех сил вахтенный матрос, заметивший в стороне от курса неизвестный остров.
Повеселели лица моряков, расправились плечи. Из кубрика, из трюма поднялись изнеможенные люди.
– Какое сегодня число? – спрашивает Пигафетта у борта, где столпилась команда.
