— Там была такая пурга: Дильс любил этого Чернавского. Это, собственно, все знали. Артура это бесило. Он нам никогда не говорил, но мне казалось, да что там… я был уверен, что Самохвалов сам к Вадиму неровно дышал. Артур же был антиобщественным элементом, а тут ходил на кавээны, где команда Дильса играла, на выставки и даже на просмотры его. А однажды мы толпой довозили одного другана с их курса на вокзал — он на пленэр уезжал. Короче, мы Марика проводили, посвистели на дорогу, пиваса чпокнули. Электрон ту–ту, и тут на перрон вбегает Дильс, с гитарой наперевес, с этюдником, с сумкой. О–поз–дал! И вид такой жалкий, потный. Мы ржать. А Самохвалов велел всем заткнуться и потащил Дильса за шкирку к стоянке. В общем, я пешодралом домой попёр, так как Артур загрузил волосатика на свой «харлей» и повёз куда–то за Истру, догонять художников. Самохвалов был злой потом как тысяча чертей. Я понял, что он пытался с Вадимом поговорить, а тот, видимо, адекватно не реагировал. Хотя хрен поймёшь, может, он и не говорил…
— А эта история с издевательством над Дильсом? — поторопил я Кукушина.
— А вот эту историю мне бы не хотелось вспоминать, — хмуро ответил он. — Там всё Самохвалов придумал. Чернавского этого позвал, развёл его на кокс и, готовенького, взял на понт: типа любит ли тебя Дильс, ну–ка зазови голубчика, а мы пошалим.
— Может, Чернавский не понимал, зачем Самохвалов его зовёт?
— Я тебя умоляю! Не преувеличивай силу чудесного порошка! Всё он понимал. Да и роль свою сыграл отменно. Гнус он.
— И что произошло?
— Без обид, мужики, рассказывать о паскудстве не буду. Я как бы тоже не без греха.
— Его изнасиловали? — жёстко спросил Серьга.
— Нет, по крайней мере я не видел этого. Может быть, потом, когда всех унесло в оздоровительный сон… И то это мог быть только Самохвалов. Он сам никогда ничего не принимал, только продавал. Нет, я не думаю, что его изнасиловали. Но и того, что сделали, было достаточно. Я был хорош… — Кукушин вдруг замолчал. — Как он сейчас?
— Плохо. Он не смог выбраться.
— Не помогли, значит, денежки Самохвалова?
— В смысле?
— Так Вадим же потом куда–то отдыхать уезжал. Артур организовал через их декана, там всё так устроили, что якобы ему как лучшему студенту дали грант на поездку… А на самом деле это Самохвалов…
— А позже Самохвалов виделся с Дильсом?
— Насколько я знаю, нет. Я однажды спросил Артура, почему он один, ведь видный паря, мог выбрать кого хошь. А он мне ответил: «Я всё сделал, чтобы тот, кого я выбрал, никогда не выбрал меня». И я сразу о Вадиме подумал тогда, но он никогда не говорил о нём больше. Да и наши дороги постепенно стали расходиться. А потом его убили. Я на похороны ходил, так хоронили в закрытом гробу, говорят, изрешетили всё лицо. Всё к этому и шло. Он матерел, зверел, меры не знал. Есть ведь такие сферы, где отец отмазать не сможет. Вот и замочили…
Больше Кукушин ничего особенного не рассказал да и заторопился вдруг: у него обеденный перерыв заканчивался. Бородатый мужичонка покинул нас, траурно опустив плечики и махнув рукой в сердцах, так и не попрощавшись. Мы с Серёгой тоже задумчиво ковыряли какую–то сохлую рыбу, аппетит пропал.
Серьга по дороге в общагу вдруг заявил:
— Фил, ты бы заканчивал уже с Дильсом в Интернете разговоры разговаривать.
— Почему?
— Потому что у тебя денег нет, чтобы везти его в Норвегию лечиться!
Я лихорадочно соображал, что бы назвать. Вспомнил, что видел в «Харибде» необычные картины из окурков или из пуговиц.
