Из-за экрана!.. Чуть ли не из… камина!.. Из огня!.. Как чёрт!.. Впрочем, нет, не будем, так сказать, перегибать палку. Как – трубочист какой-нибудь… Трубочист… этакий… И – в таком виде – перед министром!.. Ох, насмешили… и даже, не побоюсь этого слова, порадовали… Да, представьте себе, порадовали… А может – вы… и в самом деле там… того… Скинули потихоньку… эти… как их?.. Да и – в огонь?.. Вот это было бы по-настоящему остроумно. Скинули и – в огонь! И – нет их! Вообще – нет, как не бывало!.. Вот это… остроумно… да…
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Послушайте! Почему вдруг – «квартеры»?.. Это звучит как-то… издёвкой. Нет, правда… Звучит – как-то издевательски… Из «квартЕры»!.. С одной стороны – «сымал»… Как какой-нибудь Ванька… А с другой стороны – «квартЕры»!.. Почему это вдруг не просто, не по-человечески, не по-русски, наконец! Почему не «из квартиры»?
ПОПОВ: Ну… это рифма, наверно. Курьеры – квартеры…
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА
Задумывается.
А вы ведь поэт, а?.. Вот, может, где объяснение? Вы стишками в юности не баловались?
ПОПОВ: Это давно было…
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Как я угадал! Так, может, на том и остановимся: поэт, мол, и – точка! А какой с поэта спрос?.. Ну?.. По рукам?..
Протягивает руку. Попов колеблется, и в тот момент, когда он уже хочет тоже протянуть руку, Коротышка отдёргивает свою.
Не выходит! Пусть вы даже и поэт… Ну – поэт!.. Ну и вышли бы себе в таком виде – наяву!.. Тут всё было бы ясно. Романтизм… эксгибиционизм… и прочее такое… Юношеский максимализм, знаете ли… Вам сколько, извините, лет?
ПОПОВ: Мне? Сорок девять.
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Сорок девять? Многовато… Ну там… допуск можно сделать… Туда – сюда… Так бы вот и вышли: нудист, дескать, я и… всё такое прочее… А вот почему – не наяву, а во сне, изволите ли видеть? Тут уже… как бы это сказать?., максимализма маловато. Так что, этот вопрос так и остался у нас, батенька, без ответа. Но вы не волнуйтесь. Мы и на него ответим. Не переживайте.
Пауза.
ПОПОВ: Но…
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: А?..
ПОПОВ: Но что ж я-то могу? Теперь уж…
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Да не переживайте вы так. Вы здесь – значит, разберёмся. Сон – это дело прошлое. Тут уж ничего не поправишь. Да и не исправления нам нужны, а нечто более даже простое. Эфемерное, так сказать…
Углубляется в бумаги. Дылда, топая, походит к Попову, что-то шепчет ему на ухо, отходит. Попов сидит в растерянности. Потом – встаёт, снимает брюки, стоит с ними в руке. Коротышка наконец отрывается от бумаг.
О!.. Вот это искренне! Ай, молодец!.. Во сне – так, и наяву – естественно – то же самое. Это вы сами догадались? Или…
Поворачивается к Шинелям и грозит им пальцем.
Ну, да ничего… Давайте мы вот как поступим… Вы – отдохните. Всё обдумайте, как следует. А потом мы продолжим. Мы – разберёмся, разберёмся, не огорчайтесь. В лучшем виде итог подведём… Ну, до встречи. До скорой встречи, если позволите.
Сгребает все бумаги со стола в корзину для мусора. Туда же отправляет и штаны Попова.
Да!.. Простите… Одна формальность. Чуть не забыл. Протокольчик подписать!.. Вы – поэты, а мы – извините уж великодушно – люди подневольные: обязаны не только дух, но и букву соблюдать.
Достаёт обратно из корзины листок, разглаживает его, кладёт перед Поповым. Подходит Дылда, достаёт из кармана ручку, перегибается через Попова к столу и расписывается вместо него.
Вот и славно. До свиданья, любезнейший Тит Евсеич!
Рвёт этот листок и бросает в корзину. Шинели отводят Попова в глубину сцены к кровати. Дылда укладывает его, Женщина – укрывает. Все три Шинели уходят, но и после этого продолжают слышаться за сценой их мерные шаги.
Кровать с лежащим Поповым начинает медленно двигаться к тому месту, где она стояла вначале действия. По мере её движения шаги уходящих становятся тише, а свет убавляется. Дважды во время этого процесса Попов вскакивает и садится на кровати. В эти моменты свет усиливается, а шаги начинают звучать так же громко как вначале движения. Попов ложится, движение кровати продолжается. Наконец, Попов, по видимости, засыпает, кровать устанавливается в исходное положение. Наступает тишина, всё погружается во мрак.
