Они оборачиваются. Около кровати Попова загорается свеча. Попов садится на кровати, откидывает одеяло и видит свои ноги в штанинах. Хватается за голову. Шинели подходят к нему.
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Попов, Тит Евсеич?
ПОПОВ: Попов. Тит Евсеич. Советник.
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Всё верно… Советник…
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Пожалте бриться!
Проход на очередной допрос. За столом Шинель-Дылда.
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА
Вы зачем его привели?
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Так, Ваше ж превосходительство!.. Вы ж – сами…
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Что я сам?..
Смотрит на одного, потом на другую, они онемели; он поворачивается к Попову.
Располагайтесь поудобнее, прошу вас. Мы тут – на минуточку…
Попов садится за стол. Шинели отходят.
Что – я сам?!. Это я велел вам поднимать заслуженного человека среди ночи? Я… велел… вести его чуть ли не под конвоем?
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Почему «чуть ли»? Мы его под конвоем и привели.
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Идиоты! А мне – расхлёбывать?.. Извиняться?.. Ну мало ли что человеку присниться может? Что – во всём умысел искать?
Кидается к столу, роется в бумагах.
Вот! Глядите: прямо сказано… «Бог весть, с какой причины»… Да?.. Это значит, что он – однозначно не виновен! Причина-то – какая?
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Какая?
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Бог весть какая! Поняли? Все вопросы – к Богу…
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Да?.. Но мы же не по церковному ведомству… Не знаю… Вы нам велели разобраться, мы – и того… А надо – так мы его и обратно отвести можем.
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Под конвоем?
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Естественно.
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Вот именно.
Форму-то надо соблюдать.
Не выдерживает и начинает хохотать, двое других смеются тоже.
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Это даже очень обидно. Мы стараемся, а вы нас – прямо как детишек…
Все продолжают смеяться.
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Ну, вы… не обижай… не обижайтесь…
Хохочет в голос.
ШИНЕЛЬ-ЖЕНЩИНА: Ой, не могу!..
ШИНЕЛЬ-КОРОТЫШКА: Ладно, будет вам. Ихнее благородие ждут, а вы – вона что!..
Дылда возвращается за стол. Шинели отходят на почтительное расстояние.
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Весёлый народ… С нами не соскучитесь.
А ведь и вы – тоже весёлый человек. Вон сны вам какие… игривые… снятся. Прямо карнавал какой-то… Прямо – по Бахтину… сто лет спустя…
ПОПОВ: Простите… А если не заглядывать так далеко… Нельзя ли?..
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Можно! Вам – всё можно. Вы здесь – как дома. Будьте, как говорится, как дома… Да это и есть ваш дом. А мы… мы тут только так… попИсать (то есть – пописАть) зашли… Мы – не более, как… обслуживающий персонал, что ли. Не хочется использовать слово «лакеи» (уж больно потасканное, повАнивающее, между нами скажу, слово), хотя… оно б точнее всего тут бы подошло.
Вскакивает, достаёт из кармана белый носовой платок и, повесив его себе на согнутый локоть, сгибается перед Поповым в полупоклоне. Потом берёт со стола пустую тарелку, бегло протирает её о локоть, подставляет Попову.
Угощайтесь, сделайте одолжение! А это вот…
Придвигает ещё одну.
…для косточек.
ПОПОВ: Да-да… Я согласен… Это всё очень… очень остроумно.
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Как я рад, что вы – оценили!
Поворачивается к шинелям.
Он – оценил!
Они ведь тоже старались. Впрочем, вы как-то так сказали это слово… «остроумно»… несколько вяловато… Будто хотели продолжить: но… Неужели у вас, так сказать, за пазухой… ещё осталось спрятанным какое-то «но»?
ПОПОВ: Я хотел сказать: но… хотелось бы… поближе к делу…
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: И прекрасно! Опять, выходит, наши желания совпадают. И я жажду… я тоже жажду к делу перейти… Но мало ли, думал: вдруг Тит Евсеич не в настроении о делах сегодня говорить, так мы б и на более позднее время всё это перенести могли. Но – раз уж вы сами так вот прямо и рвётесь к делу…
Берет ручку и бумагу.
Фамилия?
ПОПОВ: Что?
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Я спрашиваю: фамилия?
ПОПОВ: Чья? Моя?
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Ваша.
ПОПОВ: Попов.
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Как? Вот так просто: «Попов»?
ПОПОВ: Да. Вот так просто: «Попов»!..
ШИНЕЛЬ-ДЫЛДА: Тут… обе буквы «о»?.. Случайно, не – ПотАпов? А то ещё, знаете, бывает даже «Поповский» или «Попович». Ах, нет, «Попович» – это космонавт!..
