| His fat, white lips were trembling-wabbling nervously-and big hot tears were coursing down his previously pale but now flushed cheeks. | Толстые побелевшие губы казначея судорожно подергивались, горячие слезы струились по его лицу, только что бледному, а теперь багровому. |
| He presented one of those almost unbelievable pictures which are yet so intensely human and so true. If only the great financial and political giants would for once accurately reveal the details of their lives! | Зрелище почти неправдоподобное, но, к сожалению, не столь уж редкое, когда приоткрывается завеса над жизнью титанов финансового и политического мира! |
| Mollenhauer looked at him calmly, meditatively. | Молленхауэр смотрел на него спокойно и задумчиво. |
| How often had he seen weaklings no more dishonest than himself, but without his courage and subtlety, pleading to him in this fashion, not on their knees exactly, but intellectually so! | Он часто видел перед собою слабых людей, не более бесчестных, чем он сам, но лишенных его ума и мужества, и они точно так же молили его -не обязательно на коленях, но все равно это были люди со сломленной волей и духом. |
| Life to him, as to every other man of large practical knowledge and insight, was an inexplicable tangle. | Жизнь, в представлении этого человека с богатым и сложным житейским опытом, была безнадежно запутанным клубком. |
| What were you going to do about the so-called morals and precepts of the world? | Что прикажете делать с так называемой моралью и нравственными заповедями? |
| This man Stener fancied that he was dishonest, and that he, Mollenhauer, was honest. | Этот Стинер считает себя бесчестным человеком, а его, Молленхауэра, честным. |
| He was here, self-convicted of sin, pleading to him, Mollenhauer, as he would to a righteous, unstained saint. | Вот он кается перед ним в своих преступлениях и взывает к нему, словно к праведнику или святому. |
| As a matter of fact, Mollenhauer knew that he was simply shrewder, more far-seeing, more calculating, not less dishonest. | А между тем Молленхауэр знает, что сам он столь же бесчестен, но более хитер, дальновиден и расчетлив. |
| Stener was lacking in force and brains-not morals. | Дело не в том, что Стинер безнравствен, а в том, что он труслив и глуп. |
| This lack was his principal crime. | В этом его главная вина. |
| There were people who believed in some esoteric standard of right-some ideal of conduct absolutely and very far removed from practical life; but he had never seen them practice it save to their own financial (not moral-he would not say that) destruction. | Есть люди, воображающие, что существует какой-то таинственный кодекс права, какой-то идеал человеческого поведения, оторванный и бесконечно далекий от практической жизни. Но он, Молленхауэр, никогда не видел, чтобы они претворяли его в жизнь, а случись так, это привело бы их только к финансовой (не нравственной, этого он не стал бы утверждать) гибели. |
| They were never significant, practical men who clung to these fatuous ideals. | Люди, которые цеплялись за этот бессмысленный идеал, никогда не были выдающимися деятелями в какой-либо практической области. |
| They were always poor, nondescript, negligible dreamers. | Они навеки оставались нищими, жалкими, обойденными мечтателями. |
| He could not have made Stener understand all this if he had wanted to, and he certainly did not want to. | При всем желании он не мог бы заставить Стинера все это понять, да и не стремился просветить его. |
