мы только что вернулись из Киллало домой, где намерены провести все лето. После того как мы простились с твоими сестрами, дом кажется таким пустым! Зато у меня будет больше времени, чтобы думать о тебе. Я читаю Теннисона, как ты советовал, и действительно могла бы теперь представить себя Марианой [49], если бы не была так уверена, что ты приедешь, – а это здесь, «в усадьбе, обнесенной рвом», меняет дело совершенно. Прошлым вечером я сидела у окна и пыталась понять, что почувствовала бы, скажи ты мне, что более меня не любишь; и довела себя до такого приступа надуманной меланхолии, что проплакала полчаса. Впрочем, когда имеется источник подлинной радости, способной эту меланхолию уравновесить, слезы даже приятны и не причиняют боли, а дарят облегчение.
Я должна рассказать тебе, как идет жизнь в Киллало. Семья, разумеется, весьма огорчена твоей возможной отставкой. Доктор скуп на слова, говоря об этом, но под моим нажимом все-таки согласился: следовать принципам, как делаешь ты, чрезвычайно благородно. Я не отступалась от него, пока он сам это не признает, – и он признал. Добрая миссис Финн понимает это не так хорошо, но поймет непременно. Она по большей части сетует, что ей жаль меня, а когда я говорю, что готова, если нужно, ждать двадцать лет, отвечает: мол, я не знаю, что значит ждать. Но я буду ждать, и буду счастлива, и никогда по-настоящему не стану считать себя Марианой. Милый, милый, милый Финеас, верь мне: я говорю чистую правду! Сестры твои наполовину грустят, наполовину тобой гордятся. Но я горжусь всей душой и знаю: ты делаешь, что должен. В моих глазах ты лишь растешь, и я буду считать, что ты мог стать премьер-министром, если бы только оставался в правительстве, как лорд Кантрип. Что до маменьки, от нее мне никак не удается добиться толку. Она лишь твердит, что молодой человек, вознамерившийся жениться, ни в коем случае не должен подавать в отставку. Милая матушка… иногда она говорит вещи самые неразумные.
Ты велел мне писать тебе обо всем, и я так и делаю. Я говорю здесь с людьми и рассказываю, какие возможности дали бы им права арендаторов. Один старик, Майк Дафферти – не знаю, помнишь ли ты его, – спросил, нужно ли ему будет и тогда платить за аренду, а когда я ответила, что разумеется, лишь покачал головой. Но, как ты сказал, делая людям добро, мы не вправе ожидать, что они оценят его немедленно. Это все равно как крестить младенцев.
