– Серьезно оттого, что доставит много хлопот, но не оттого, что существует опасность.
– Лора поступила скверно, что не послала мне весточку! Я узнала только что. Вы все видели?
– Я был рядом и помогал его вызволять. Лошадь упала в реку и придавила его.
– Какая удача, что вы были рядом! А вы тоже там прыгали?
– Да. У меня не было особого выбора: моя лошадь несла так, что я не мог ее удержать. А Чилтерн взял себе такое чудовище, на котором вовсе не следовало ездить. Больше никому и не придется.
– Лошадь убилась?
– Пришлось ее добить: она сломала плечо.
– Как же хорошо, что вы были с ним, и как хорошо, что не расшиблись сами!
– Едва ли мы оба могли расшибиться в одном и том же месте.
– Но все могло случиться с вами. Так вы считаете, опасности нет?
– Ни малейшей, если верить доктору. Охотиться в этом году он больше не сможет, и ему там весьма одиноко. Я поеду к нему снова через несколько дней и постараюсь перевезти его в город.
– Прошу, непременно перевезите. Если он будет лежать в отцовском доме, графу Брентфорду придется с ним увидеться.
Финеас прежде об этом не думал и теперь решил, что мисс Эффингем, вероятно, права.
Рано поутру на следующий день он увиделся с мистером Бансом и употребил все свое красноречие, чтобы удержать добропорядочного горожанина от участия в уличных беспорядках. Но все было безуспешно.
– Какую же пользу вы надеетесь этим принести, мистер Банс? – спросил наш герой, возможно, несколько свысока.
– Добиться своего, – ответил тот.
– Это чего же?
– На этот раз – того, чтобы в правительственный закон внесли тайное голосование.
– И вы ожидаете, что поспособствуете этому, выходя на улицы вместе с лондонским сбродом и протестуя против законной власти? Неужто вы верите, что закон о тайном голосовании примут быстрее из-за того, что вы подвергаете себя опасностям и неудобствам?
– Тут ведь как, мистер Финн. Может, в море и не прибавляется воды от того, что в него впадает речка Пиддл с полей Дорсетшира, зато воды всех речек вместе составляют океан. Я сделаю что могу. Это мой долг.
– Ваш долг как уважаемого гражданина и семьянина – оставаться дома.
– Если б так думал каждый, у кого есть семья, то на улицах и впрямь остался бы только сброд. И что бы с нами тогда было? Что бы нам сказало правительство? Если каждый уважаемый гражданин выйдет сегодня вечером, мы получим тайное голосование до конца сессии, а если никто не выйдет, так не получим вовсе. Разве нет? – Финеас не желал лицемерить и не готов был найти сразу доводы против этого утверждения. – А если так, то ясно, что нужно делать, – торжествующе заключил Банс. – Надобно идти, будь у тебя хоть две семьи на шее.
И он действительно пошел.
Петицию должны были подавать в шесть часов, но толпа, желавшая увидеть, как документы вносят в Вестминстерский дворец, начала собираться уже к полудню. Позже говорили, что многие дома в окрестностях были заполнены солдатами, но если и так, они не показывались. В течение вечера в парк Сент-Джеймс действительно подошли три или четыре гвардейские роты, которые были принуждены иметь дело с беспорядками, потому что многие от Вестминстерского дворца направились именно этим путем. Полицейским, которых во дворе Вестминстера было полным-полно, приходилось нелегко весь день; позже многие сочли, что лучше бы шествие с подачей петиции дозволили в среду, потому что шествие, кто бы его ни составлял, по своей природе подразумевает порядок. Теперь порядка не было никакого. Подача петиции продолжалась полдня. Говорили, будто для перевозки полного документа потребовалось пятнадцать экипажей, хотя в действительности листы с подписями внесли в здание парламента четыре человека. С четырех до шести часов пополудни войти в палату общин через Вестминстерский дворец было никак невозможно – приходилось обходить вокруг аббатства: у церкви Святой Маргариты и памятника Каннингу толпились люди. В пять часов по Парламент-стрит стало невозможно проехать, с того же часа и вплоть до восьми не было никакого движения и по мосту. Позже вечером толпа выросла, распространившись до Даунинг-стрит и здания казначейства, и к утру вокруг новых правительственных зданий были снесены все ограждения. Пострадали также окна некоторых нелюбимых народом членов парламента, чьи дома располагались поблизости. Особенно не повезло одному джентльмену, который, к своему несчастью, имел дом на Ричмонд-террас и якобы утверждал, будто тайное голосование – прибежище трусов: ему не только разбили окна, но и разгромили булыжниками мебель и зеркала. Мистера Майлдмэя сильно критиковали – впрочем, в конечном счете неизвестно, что случилось бы в среду и не закончилось ли бы все еще хуже. Мистер Тернбулл, например, уверял, что тогда людей собралось бы куда больше.
