На следующий день, в субботу, Финеас ранним утром явился в полицейский участок в Вестминстере, чтобы защитить интересы своего квартирного хозяина. Задержанных во время беспорядков было много, и нашему герою было нелегко привлечь внимание к делу мистера Банса, несмотря на добропорядочность последнего и собственное положение депутата. Арестантов приводили к мировому судье группами, но, поскольку солдат в парке помяли, а окрестностям Даунинг-стрит был нанесен значительный ущерб, протестовавшие навлекли на себя всеобщее негодование, и судьи склонялись к суровым мерам. Если приличные люди решаются выходить на улицы в такой компании и попадают в неприятности, они должны нести всю тяжесть последствий. В течение субботы и воскресенья росло и возмущение, вызванное поступком мистера Тернбулла. История о его экипаже получила широкую огласку, и его называли теперь бесчинствующим демагогом, ищущим дешевой популярности. Вместе с тем стало складываться и общественное мнение в отношении тех, кому во время беспорядков досталось от полиции: «Так им и надо». Все это привело к тому, что мистера Банса оставили в участке до понедельника. В воскресенье миссис Банс впала в истерическое состояние и уверилась, что ее мужа посадят в тюрьму пожизненно. Бедный Финеас провел с ней весьма беспокойное утро. При каждом приступе горя хозяйка бросалась к нему на грудь – фигурально, а то и буквально, в зависимости от накала обуревавших ее чувств, – и твердила, что дети ее непременно умрут от голода, а ее саму найдут в реке под мостом. Финеас, обладая мягким сердцем, прилагал все силы, чтобы ее утешить, и довел себя наконец до праведного депутатского гнева на произвол полиции и судейских.
– Они позволяют себе все, что хотят, стоит им возомнить, будто на их стороне общественное мнение, – сказал он Баррингтону Эрлу, который подлил масла в огонь, заявив, что кратковременное заключение таким, как Банс, только на пользу:
– Если мы не будем держать толпу в узде, она станет держать в узде нас.
Финеасу не пришлось на это отвечать, но про себя он решил, что в душе Баррингтон Эрл не больший либерал, чем мистер Добени: «Он в партии вигов по праву рождения и потому, что всегда получал от них жалованье. Вот и вся история его убеждений!»
В воскресенье днем Финеас отправился к лорду Брентфорду на Портман-сквер, намереваясь поговорить о лорде Чилтерне, а также, если получится, убедить его как члена кабинета министров принять участие в крестовом походе против судейских. Финеас также надеялся встретить там леди Лору Кеннеди. Он уже знал, что по воскресеньям ее нельзя навещать дома; собственно, об этом она сказала ему прямо. Но он также понимал, хоть об этом вслух и не говорилось, что она в душе противится этой воскресной тирании и хотела бы избегать ее, когда возможно. Теперь она пришла поговорить с отцом о брате и привела с собой Вайолет Эффингем; после церкви они прогулялись по парку и собирались вернуться таким же образом. Мистер Кеннеди избегал по воскресеньям закладывать экипаж, и против этого его жена не возражала.
Финеас как раз получил письмо от хирурга из Стэмфорда – состояние больного было благоприятным.
– Доктор говорит, что его лучше не перевозить еще месяц, – сказал наш герой. – Но это ничего не значит. Они всегда такое советуют.
– Не лучше ли оставить его там, где он есть? – спросил граф.
– Ему не с кем даже поговорить, – возразил Финеас.
– Я бы хотела быть рядом с ним, – сказала леди Лора.
– Это, конечно, исключено, – заметил граф. – В гостинице его знают. Уверен, ему лучше остаться там. Не думаю, чтобы здесь ему было удобно.
– Ужасно быть запертым в комнате, когда вокруг нет ни души, кроме прислуги, – проговорила Вайолет.
Граф нахмурился, но промолчал. Всем было ясно: уверившись, что жизнь сына вне опасности, он решил нипочем не выказывать и тени отцовской нежности.
– Я так надеюсь, что он приедет в Лондон, – продолжала Вайолет, которая не боялась графа и не намерена была сдаваться.
– Ты не понимаешь, о чем говоришь, дитя мое, – сказал лорд Брентфорд.
После такого рассчитывать, что граф проникнется сочувствием к задержанным смутьянам, не приходилось. Он был мрачен, сердит и ни в какую не желал участвовать в беседе на злободневную тему. Вайолет Эффингем заявила, что ей безразлично, сколько Бансов будет арестовано и как надолго, добавив, однако, что желала бы оказаться в заключении и самому мистеру Тернбуллу. Леди Лора была несколько мягче и снизошла до того, чтобы выразить сожаление об участи мистера Банса, но Финеас понимал, что снисходительность ее относилась не к предмету разговора, а к его собственной особе. Мистер Тернбулл и все, с ним связанное, в этот момент вызывали у верхушки общества такое негодование, что никто не стал бы сочувствовать мистеру Бансу со товарищи, даже если бы их продержали за решеткой целую неделю.
– Таким, как мистер Банс, конечно, приходится нелегко, – сказала леди Лора.
– Отчего же мистер Банс не мог сидеть дома и заниматься своим делом? – возразил граф.
