Финеас провел оставшуюся часть дня в одиночестве и принял решение, что непременно выступит в палате общин по время предстоящих дебатов. Прения должны были возобновиться в понедельник; он возьмет слово так скоро, как будет возможно. Речь он не станет готовить заранее, определенно нет, – на сей раз он полностью положится на вдохновение. При прошлой попытке он нагружал память подготовкой, и бремя оказалось непосильным: он так и не решился говорить, чувствуя, что не может справиться с двойной задачей – отвечать затверженный урок и впервые обращаться к парламенту. Теперь он не станет заучивать ничего. Предмет речи и так занимает все его мысли. Он поддержит законопроект мистера Майлдмэя со всем доступным ему красноречием, но обратится к самому премьер-министру, министру внутренних дел и правительству с призывом не преследовать лондонцев за то, что те желают блага, которое мистер Майлдмэй не считает своим долгом им предоставить. Финеас надеялся, что мысли и слова придут к нему сами – в прежние времена на дебатах Дублинского дискуссионного клуба он не испытывал недостатка ни в том ни в другом. Если же такой недостаток возникнет сейчас, то лучше ему вовсе отказаться от политики и наконец вернуться к мистеру Лоу.
В понедельник утром Финеас провел два часа в Вестминстерском полицейском суде, и к часу дня мистер Банс был освобожден. Представ перед судьей, арестованный, не стесняясь в выражениях, высказался о том, как с ним обошлись, и заявил, что хочет подать иск против задержавшего его сержанта. Судья, разумеется, принял сторону полиции: два человека подтвердили, что мистер Банс, находясь в толпе, применял силу, а потому задержали его обоснованно.
– Никакой силы я не применял, – возразил Банс.
– По вашим собственным показаниям, вы пытались пробиться к экипажу мистера Тернбулла.
– Я и так возле него стоял – еще до того, как полисмен меня увидел.
– Но вы пытались протолкнуться к двери.
– Силу я не применял, пока меня не схватили за шкирку, чтобы отшвырнуть. Только я и тогда грубо себя не вел. Я ему сказал, что имею право, а он именно потому в меня и вцепился.
– Права вы не имели. Вы участвовали в беспорядках, – сказал судья, напуская на себя негодующий вид, как превосходно умеют делать в Лондоне люди его профессии.
Финеасу, однако, позволили свидетельствовать о характере задержанного, после чего Банса освободили. Но тот, перед тем как уйти, вновь поклялся, что с ним обошлись несправедливо и он этого так не оставит. Вскоре освобожденный присоединился к дюжине единомышленников, которые проводили его домой; среди них нашлась парочка джентльменов из таких достойных изданий за пенни, как «Глас народа» и «Выборный вестник». Их намерением было не дать затихнуть шумихе. Один из этих джентльменов посулил Финеасу Финну безграничную популярность при жизни и бессмертную память после ее окончания, если тот, как член парламента, не оставит вниманием это дело. Финеас, не совсем понимая суть предложения и еще не зная профессии собеседника, сказал в ответ несколько общих фраз.
– Вы, я смотрю, настроены решительно, мистер Финн, и мы позаботимся о том, чтобы правильно представить вас в прессе. Я из газеты, сэр, называется «Глас народа», и я вам это обещаю.
Финеас, увлеченно выражавший сочувствие Бансу, прислушивался не слишком внимательно и по-прежнему не мог взять в толк, что ему предлагают и даже что представляет собой «Глас народа», в котором подвизается собеседник.
– Несомненно, что-то нужно делать, – заключил наш герой.
– Мы этим займемся, – сказал джентльмен, – и будем рады, ежели вы к нам присоединитесь. Вы еще поймете, мистер Финн, как политику нужна пресса. Что вы можете сделать в
