Из зала, где заседал комитет и где наш герой, увы, так и не принял активного участия в обсуждении горошка, он спустился в палату общин. Там возобновились прения. Как можно было ожидать, ораторы один за другим так или иначе ссылались на беспорядки на улицах и работу, выпавшую на долю судейских. Мистер Тернбулл заявил, что будет голосовать против законопроекта мистера Майлдмэя во втором чтении, потому что не может поддержать никакую реформу избирательного права, не включающую тайное голосование. Его речь задала тон прениям, которые сосредоточились вокруг того же вопроса, хотя казалось, что ранее все уже было обсуждено и решено. Один-два последователя мистера Тернбулла заявили, что они тоже проголосуют против, потому что считают предложенные меры недостаточными, и один-два джентльмена со скамеек, где сидели консерваторы, приветствовали своих новых коллег. Затем поднялся на ноги мистер Паллизер, который говорил около часа, стараясь вернуть обсуждение в первоначальное русло и донести до палаты мысль, что тайное голосование, независимо от его достоинств и недостатков, в предлагаемый законопроект не входит и депутаты должны сейчас сосредоточиться на рассмотрении реформы в том виде, в котором ее представил мистер Майлдмэй.
Финеас был полон решимости выступить, и выступить этим же вечером, если удастся привлечь внимание спикера. Зал перед ним кружился, в глазах рябило, сердце бешено колотилось в груди. Впрочем, он чувствовал себя не так скверно, как в первый раз, когда ему не с чем было сравнивать. Что именно намеревается сказать, наш герой понимал очень смутно. Он искренне желал поддержать законопроект – и одновременно выразить яростный протест против несправедливости, допущенной по отношению к народу в целом и мистеру Бансу в частности. Он твердо решил, что не станет умалчивать о жестоком обращении с Бансом из опасения утратить расположение правительства, – уж лучше тогда и правда податься в редакцию «Гласа народа».
Финеас резко вскочил с места, когда мистер Паллизер закончил речь, но взгляд спикера вполне ожидаемо обратился к другой стороне зала, где поднялся один из тори старой школы – мистер Вестерн, депутат от Восточного Барсетшира, один из немногих смельчаков, которые в 1846 году осмелились голосовать против законопроекта сэра Роберта Пиля об отмене хлебных законов. Мистер Вестерн говорил в течение двадцати минут – медленно, тяжеловесно, скучно, но очень внятно, не снисходя до упоминания мистера Тернбулла и его предложений, но приводя давно знакомые доводы против любой реформы избирательного права. Финеас не слышал – и не пытался услышать – ни слова из его речи, сосредоточившись на том, чтобы непременно привлечь внимание спикера. На размышления о том, что хочет сказать, наш герой не отвел себе ни секунды. Он ринется в бой – и будь что будет; по крайней мере, бояться он больше не станет. Дважды он поднимался на ноги еще до того, как мистер Вестерн закончил свои разглагольствования, и дважды ему приходилось садиться вновь – с мыслью, что над ним наверняка смеются. Наконец депутат от Восточного Барсетшира опустился на место. Финеас, не успев подняться сразу, потерял пару секунд.
Тем не менее он не сдавался, хоть и видел, что имеются и другие желающие высказаться. Финеас продолжал стоять и мгновенно понял, что достиг цели. Наступила небольшая пауза: еще один настойчивый депутат не желал сдаваться, но председатель высочайшего собрания обратился к нашему герою. Жребий был брошен. Перед ним раскинулась палата общин – полный зал, готовый слушать его, сколько он сочтет нужным, в то время как дюжины репортеров в галерее сгорали от нетерпения, желая узнать и поведать стране, что скажет в своей первой речи молодой депутат от Лофшейна.
Финеас Финн был щедро одарен природой: ему достался громкий, приятного тембра голос, которым он научился прекрасно управлять, привлекательная наружность и сочетание естественной скромности и уверенности в себе, которое не давало ему впасть в грех самодовольства и напыщенности и могло бы помочь выйти с честью из сегодняшнего испытания. Он был удачлив и в ином отношении: друзья в палате общин желали ему успеха. Ему недоставало одного – хладнокровия, того самого, что в прошлый раз позволило бы запомнить подготовленную речь, а теперь – в полной мере воспользоваться своими преимуществами. Финеас начал с утверждения, что любой истинный реформатор должен поддержать законопроект мистера Майлдмэя хотя бы в качестве первого шага, но, не успев еще договорить, с ужасом осознал, что повторяется.
