Я просто онемела. За все семнадцать лет жизни с мамой я ни разу от нее не слышала, как ей было тяжело в школе, потому что она дочь иммигрантов. Мне всегда казалось, что она старается отмежеваться от хальмони, от своего происхождения. Типа, она выше всего этого. Вот только трудно быть выше, если ты – дочь иммигрантов. Мучительное чувство, что ты в долгу перед родителями, вплетается в тебя тонкой нитью.
От моего молчания Присцилле стало неловко.
– Ты, похоже, не понимаешь. На тебя оно почему-то не давит.
И она принялась деловито впихивать меня в очередные шмотки. Но ее слова звенели у меня в голове даже у кассы, когда я оплачивала вещи, выбранные для меня с таким расчетом, чтобы я слилась с остальными, так или иначе выжила в старшей школе. Примерно то же самое мама будет делать для меня и в будущем. Только мама не понимала, что миры двух наших старших школ разные. Совсем разные. Потому что ей нужны были доспехи для битвы, которую мне вести уже не пришлось.
– Ну, на меня не давят, потому что мои родители родились здесь, наверное, отчасти в этом дело. – Я указала на себя рукой, а кассирша как раз вручила мне большой мешок с аккуратно сложенными покупками. Такой плотный, дорогой полиэтилен. – Хотя насчет не давят – это ты зря. Давят, просто по-другому.
– А как? – Присцилла опять шла впереди.
Я попыталась придумать, как бы все это сформулировать, – по сути, речь-то шла о ней самой в будущем.
– Ну, это. Мама хочет, чтобы я была во всем похожа на нее. Мотивированной и такой… – Я искоса посмотрела на нее. – Настоящей американкой.
Я, наверное, ждала, что это отпечатается у нее в сознании, но Присцилла только фыркнула.
– И ты на это жалуешься? Моя мама считает, что все американцы – невоспитанные неучи, и не может понять, зачем я с ними общаюсь.
– Халь… в смысле, твоя мама так не думает, – вступилась я.
Еще один взгляд искоса, на сей раз сердитый.
– Еще как думает. Она вечно осуждает и моих друзей, и мои поступки. Я иногда перестаю понимать, зачем она вообще сюда приехала, если не хочет, чтобы ее дети выросли американцами.
Я удержалась и не выдала, что сохранять родную культуру – это естественно. А американская мечта – фигня, которую нам втюхивали вместе с шоколадками «Херши» после Корейской войны. Но, помимо прочего, в словах Присциллы не было той хальмони, которую я знала. Хальмони не критиковала меня за то, что я американка – что бы это ни означало. Собственно, любила я ее, в частности, потому, что она, в отличие от мамы, никогда меня не судила, не разбирала по косточкам мои решения. Просто радовалась, когда радовалась я.
При этом я знала, что с Присциллой у них все иначе. И сейчас, когда Присцилла была великодушной и открытой, я ей верила. Верила, что именно так хальмони к ней и относится. Потому что едва сдерживаемая ярость, обида в голосе – все это было мне знакомо. Я подумала: похоже, я наконец-то выяснила суть проблемы между мамой и бабушкой – почему они так разругались после бала.
– Хотя родители у меня, ну, это, довольно американизированные, они все равно ждут от меня непонятно каких достижений, – поведала я. – Вот только я взяла и перестала соответствовать, и они, похоже, отстали.
– Отстали? – Она взглянула на меня с недоверием. – Повезло тебе. А меня мама наверняка голодом заморит, если я не поступлю в Гарвард.
– Гарвард? – Я посмотрела на нее в изумлении. Мама закончила Беркли, и хальмони всегда страшно этим гордилась.
– Очень пошлый стереотип, да? Но именно этого она от меня и ждет. – Присцилла помрачнела, мне удалось прочитать на лице ее чувства, чего в будущем не бывало никогда. Присцилла 1995 года была достаточно надменной, но сквозь надменность проглядывала уязвимость.
– А ты сама хочешь туда поступать? – спросила я.
Она рассмеялась:
– Кого волнует, чего я хочу!
В этих словах, на удивление, не было никакой обиды. Просто констатация факта.
Когда я решила, что меня уже одели, мама остановилась перед магазином аксессуаров «Клэр».
– Можно зайдем на минутку?
– Конечно. – Мы зашли в магазинчик с бижутерией, ярко освещенный, забитый покупателями. Как и в мои времена, украшений тут было с перебором, девчонки копались на полках, примеряли кольца и браслеты, а
Я пересмотрела целую кучу чокеров, а потом нашла просто изумительные серьги – огромные пластмассовые вишни. Совершенно бредовые – то, что нужно.
Я приложила одну к уху, тут подошла Присцилла.
– Ты серьезно? – осведомилась она сухо.
– Это точно мое, – ответила я, глядя на смешной ценник. Нашла рядом с вишнями еще и кабачки, взяла их, лукаво улыбаясь.
– А эти как?
– Кабачки? И что?
– Ладно, забей.
– У меня вообще уши не проколоты, – добавила она без выражения. – Мама не разрешает.
