Ну конечно. Уши она проколола уже взрослой. Когда мне исполнилось восемь, повела прокалывать уши и меня, причем к дерматологу – чтобы чего не вышло. Мне не очень-то хотелось, но она меня заверила: рано или поздно я захочу носить сережки. А потом я столько крутила в ушах золотые «гвоздики», что дырки воспалились – и мама через некоторое время заставила меня проколоть уши заново.
Я смотрела, как Присцилла с тайной завистью рассматривает бесконечные ряды пластмассовых сережек. Одно дело – слушать про все те вещи, которые мама упустила в детстве, другое – видеть собственными глазами.
– Нашла себе что-нибудь? – спросила я, из чувства вины возвращая вишенки обратно на полку.
Она вздохнула:
– На самом деле, я хотела купить вон то ожерелье для бала. Но пока сомневаюсь.
– Какое?
Мы пошли в дальний угол, где во всю стену сияли ожерелья с камушками. Ужасно женственные, как у принцессы, но мне они совсем не нравились. Слишком блестящие.
– Вот это. – Присцилла протянула руку и сняла со стены тонкую серебряную цепочку с пастельными камушками – разных размеров, неправильной формы. Мама держала его так, что мне оно показалось дорогим, настоящим.
Я бы такое себе никогда не выбрала, но для Присциллы было самое то.
– Очень красивое. Бери!
Она надела его на шею, камни поблескивали. Взглянула на себя в зеркало, глаза вспыхнули.
– Только оно дорогое.
Я посмотрела на ценник. Тридцать долларов – ничего особенного. Для меня. Для меня совсем не дорого. Из денег миссис Джо у меня осталось восемьдесят долларов. Вот только Присцилла никогда не позволит мне заплатить. Скорее позволит грифам выклевать ей внутренности заживо.
Тут лицо ее вдруг стало решительным – зубы сжаты, глаза сощурены.
– Знаешь, что? Я много работала. Я заслужила это ожерелье.
Дело любой подруги – соглашаться с подобными утверждениями.
– Это уж точно, – ответила я.
Присцилла еще несколько секунд рассматривала свою находку, водя пальцем по поблескивающей цепочке.
– Все, беру!
Она заплатила наличными, без сдачи, поаккуратнее пристроила ожерелье в серебристой коробочке, заправила внутрь кончики подушки, чтобы ничего ненароком не погнулось и не поломалось. Пока мы шли к выходу из торгового центра, она все поглядывала на коробочку. Ее довольная улыбка делалась все шире.
Не припомню, чтобы я когда-то так радовалась покупке. Сердце екнуло. Уф.
Мы проходили мимо фудкорта, в нос мне ударил знакомый запах – особое сочетание растительного масла, мяса и сахара. В животе заурчало.
– Хочешь сосиску на палочке? – спросила я.
Она сделала вид, что рыгает:
– Ты знаешь, сколько в ней жира? У меня прыщи вылезут.
– Ладно. – Я скрыла свое разочарование.
– Я могу взять смузи, пока ты лопаешь эту калорийную бомбу.
Мы купили еду и сели за столик с хромированной окантовкой. Я окунула сосиску в поджаристом золотистом тесте в смесь горчицы и кетчупа.
Присцилла скривилась.
– У тебя, видимо, отличный метаболизм.
Я, к счастью, давно привыкла к этой маминой уловке: пристально следить за тем, чем я питаюсь.
– Вообще-то обсуждать чужой вес и пищевые привычки невоспитанно.
– Да ладно. Я ж тебе комплимент сделала. Уж прости, что вообще существую. – Она заправила прядку блестящих волос за ухо, отставив мизинчик, будто на великосветском чайном приеме.
– Это не комплимент, он построен на предположении, что я хочу быть худой. – Я стерла с подбородка горчицу. – Кроме того, ты даешь мне понять, что тебя волнует моя фигура.
– Ой, ну тебя, – фыркнула Присцилла. – А ты хочешь сказать, тебя не волнуют чужие фигуры? Ну, видишь ты девчонку – не думаешь, что она худая или жирная?
С мамой из будущего эти разговоры никогда не давали никаких результатов, а еще я не собиралась вдаваться в объяснения, что вообще-то на фудкорте образца девяностых произносить слово «жирная» некрасиво. Я отпила лимонада.
– Суть вот в чем: может, женщинам полезнее не зацикливаться на своем теле?
Она помахала стаканом со смузи.
– Да не сказать, что я хочу зацикливаться. Кто хочет-то? Все мы хотим есть пиццу, но, чтобы стать королевой бала, нужно быть в идеальной форме.
– Ты и так идеальная.
Она, удивив меня, засмеялась. Смех был какой-то грудной – такой я слышала всего несколько раз в жизни.
– Ты в курсе, что ты ужасно странная?
– Конечно в курсе. Ты мне это постоянно твердишь.
Она усмехнулась, откинулась на спинку стула.
– Так ты считаешь, у меня есть шансы стать королевой бала?
– Считаю? Я это знаю наверняка. – Я принялась загибать пальцы: – Люди, которых ты совсем не знаешь, очень любезно подтвердили, что проголосуют именно за тебя. Все, кто ходит в церковь, наверняка проголосуют за тебя. Мы с тобой обязательно придумаем прикольный бонус, хотя мне жутко обидно отказываться от идеи с химчисткой. Твое интервью завтра пустят в эфир – это расшевелит всех оставшихся, пусть даже нам и испортили плакат.
Присцилла ухмыльнулась.
– Слушай, ты рассуждаешь прямо как какой-то генеральный директор. – В тоне, однако, не было никакой критики. Она выглядела довольной, воодушевленной – было ясно, что сейчас она уверена в победе. Причем в этом была немалая моя заслуга.
