Карас молчал, его взгляд был прикован к ручью, где Сахарок, пискнув, пытался поймать своё отражение. Элли ждала ответа, её глаза блестели от любопытства и тревоги. Наконец, он заговорил, его голос был хриплым: «Да я слаб, Элли. Но тот мир… он настоящий. Здесь всё – иллюзия, даже твоя сила. Там, где я родился, каждый шаг имеет вес, каждое страдание – смысл». Он замолчал.
Саруно вернулся, его посох оставлял следы на влажной земле. Он услышал последнюю фразу и улыбнулся, но его улыбка была острой, как лезвие. «Настоящий, говоришь?» – переспросил он, присаживаясь на камень напротив. Его голос был мягким, но в нём сквозила насмешка. «А что в нём настоящего, Карас? Боль? Голод? Войны, где люди режут друг друга за клочок земли? Здесь, в Мире Грёз, если ты не мним, а ты не мним ты можешь быть богом. Создавать города, как Роди, менять небо, любить без страха потери. Зачем возвращаться в клетку, если здесь ты свободен? Я много лет тут живу и многое понял. Если бы я был осознанным мне не нужен был бы другой мир кроме этого». Он посмотрел на Элли, его глаза лучились теплотой. «Этот мир – твой холст, девочка. Твоя воля – краски. Ты можешь всё».
Элли молчала, её пальцы теребили траву. Сахарок, почувствовав её смятение, подбежал и уткнулся носом в её ладонь, его тёплый язык лизнул её пальцы. Она улыбнулась, но её взгляд метался между Карасом и Саруно. Карас вспыхнул, его голос дрожал от сдерживаемой ярости: «Свободен? Это ложь, Саруно! Мир Грёз – ловушка. Ты думаешь, осознанный тут бог, но он марионетка Уравнителей. Они следят, они карают. Каждый раз, когда ты используешь осознанность, ты платишь цену – своим разумом, своей душой. В реальном мире ты можешь умереть, но ты живёшь по-настоящему. Там есть любовь, семья, надежда. Здесь – только тени». Он вспомнил Кьеркегора: «Жить – значит выбирать себя в подлинности». Реальный мир, думал он, это выбор, даже если он полон боли.
Саруно рассмеялся, его смех был лёгким, но в нём чувствовалась горечь. «Любовь? Семья? Надежда? А что они дают, Карас? Разбитое сердце, могилы, ожидание, которое никогда не оправдывается? В Мире Грёз ты можешь создать всё это – и без боли. Представь, Элли, – он повернулся к ней, его голос стал завораживающим, – ты можешь вернуть родителей Тира. Ты можешь построить мир, где никто не умирает. Зачем возвращаться туда, где всё рушится?» Он сказал: «Человек должен создать смысл в абсурде».
Карас стиснул кулаки, его кровь стучала в висках, как молот. «Ты не понимаешь, Саруно. Создать копию любви – не значит любить. Копия никогда не будет оригиналом. В реальном мире я потерял Татьяну, но её жертва имела смысл. Она хотела, чтобы мы жили, а не прятались в иллюзии. Здесь осознанный не бог, он раб, который думает, что свободен. Уравнители найдут тебя, если ты нарушишь их законы». Он посмотрел на Элли, его голос смягчился: «Элли, поверь, реальный мир – это дом. Там ты можешь быть слабой, но ты будешь собой».
Саруно покачал головой, его глаза блестели, как у человека, знающего тайну. «Дом? А что, если дом – здесь? Ты когда-нибудь видел, как цветёт дерево в тут, Карас? Оно не пахнет, если осознанный этого не хочет. Он может остановить время, переписать судьбу. «Человек счастлив лишь тогда, когда творит». Здесь осознанный творит, Элли. Ты можешь быть больше, чем человек. Зачем возвращаться к слабости?» Он указал на Сахарка, который, уловив взгляд Саруно, подбежал к нему и прислонился боком к ногам. «Посмотри на него. Здесь он всегда будет с тобой, вечно юный, вечно твой».
Элли молчала, её сердце разрывалось. Она смотрела на Сахарка, который теперь катался по траве, его белая шерсть сияла на солнце.
Карас встал, его тень упала на ручей. «Настоящее – это то, что болит, Элли. То, что нельзя переписать.»
Элли не ответила. Она подняла Сахарка, прижав его к груди. Его сердце билось быстро, как её собственное. Лес молчал, но в его тишине чувствовалась угроза – Мир Грёз смотрел на них, словно ждал выбора. Они двинулись дальше, к Валии, но слова Караса и Саруно эхом звучали в её голове, разрывая её на части.