Поле, где сгорела паровая машина, было могилой из стали и пепла. Обломки тлели, шипя, как умирающие звёзды, багряный закат заливал всё кровавым светом. Запах гари, смешанный с кровью и жжёным металлом, душил, земля была изрыта, словно после битвы титанов. Карас стоял, опираясь на посох, его лицо, изуродованное ожогом, было бледным, кровь сочилась из повязки на руке. Элли, её руки покрыты коркой засохшей крови, смотрела на горизонт, где вдали маячили шпили Валии. Прядь чёрных волос у виска качалась, как метка её дара, зелёные глаза были усталыми, но решительными. Саруно, кашляя, прислонился к обгоревшему колесу, его посох из чёрного дуба стукнул о землю. Его взгляд был глубоким, как бездна, будто он видел не поле, а что-то за гранью Мира Грёз. Сахарок, маленький пушистый зверёк, припорошённый пеплом, ткнулся носом в ногу Элли, его хвостик дрожал, словно пытаясь утешить.
Элли вдруг повернулась, её голос был хриплым, но твёрдым: «Мы не можем просто уйти. Водитель… он заслужил покой». Карас нахмурился, его единственный глаз сверкнул: «Аня, у нас нет времени». Но она покачала головой, сжав кулаки, кровь на ладонях треснула, как сухая глина. «Он был человеком, Карас. Не вещью». Саруно поднял взгляд, его губы дрогнули в лёгкой улыбке, но он промолчал, лишь кивнул, будто соглашаясь. Карас вздохнул, чувствуя, как вина за бой с Уравнителем сжимает грудь. «Хорошо», – буркнул он, и они принялись за дело.
Тело водителя нашли среди обломков – лицо было спокойным. Элли настояла, чтобы его похоронили у края поля, где трава ещё сохранила зелень. Карас и Саруно вырыли неглубокую яму, их раны кровоточили, но они молчали. Элли сорвала алый цветок с оживившегося дерева в деревушке и положила его на грудь водителя. «Покойся с миром», – прошептала она, её голос дрожал. Сахарок пискнул, копая лапками землю, будто помогая. Саруно, стоя в стороне, коснулся посоха, его глаза блестели.
Карас достал карту, пожелтевшую, с пятнами крови. Сверился последний раз: «Валия недалеко», – сказал он, указывая на шпили, что горели в закате, как раскалённые иглы. «Если пойдём сейчас, будем там к ночи». Элли кивнула, вытирая руки о плащ, оставляя тёмные разводы. Саруно проговорил, его голос был мягким: «Тогда не теряем времени». Они двинулись, их шаги были практически не слышны, Сахарок семенил рядом, его шерсть сверкала в закатном свете.
Дорога была пыльной, извилистой, окружённой полями, где трава пожухла от жары. Карас ковылял, опираясь на палку, его дыхание было тяжёлым, но он не жаловался. Элли шагала молча, её кинжалы звякали на поясе, лицо было бледным, но решительным. Саруно шёл сзади, его плащ развевался, как тень, глаза следили за горизонтом, но мысли были где-то глубже. Усталость навалилась на них, как камень, каждый шаг отдавался болью, но они не останавливались.
Их нагнала повозка, запряжённая двумя тощими лошадьми. Возница, коренастый мужичок с рыжей бородой, ухмыльнулся, показав щербатые зубы. «Эй, путники! Куда тащитесь, будто привидения? Садитесь, до Валии довезу!» Карас нахмурился, рука легла на рукоять клинка, но Элли, взглянув на Сахарка, который устало плёлся, кивнула: «Спасибо». Они забрались в повозку, устланную сеном, пропахшим пылью и травой. Сахарок прыгнул на колени Элли, свернулся клубком. Карас сел у края, глядя в пустоту, Саруно устроился напротив, его посох лежал поперёк колен, пальцы слегка постукивали по дереву.
Мужичок щёлкнул вожжами, лошади тронулись, повозка заскрипела. «Ну, чего такие кислые? – хохотнул он, его голос был громким, как колокол. – Давайте я вас повеселю!» Он начал сыпать анекдотами, один нелепее другого: про пьяного кузнеца, что подковал курицу, про купца, что продал собственный дом, думая, что это склад. Его смех гремел, но в повозке царила тишина. Элли смотрела на свои руки, где кровь смешалась с грязью, Карас стиснул челюсти, а Саруно лишь приподнял бровь, его лицо было непроницаемым. Мужичок, не смущаясь, продолжал: «Ну ладно, не хотите смеяться, спою вам!» Он затянул песню, голос у него был неожиданно чистым, глубоким, как река:
« Роди-мать, ты дарила свет,
Руки твои лечили беды.
– А теперь – лишь ржавый след,
– Где твой смех? твои победы?..
– Ты спасала нас от тьмы,
– В золотых полях рождала.
– А теперь – грызём, как псы,
–Всем нам места теперь мало…
Карас отвернулся, глядя в пустоту полей, его пальцы сжали край повозки так, что побелели. Слёзы, которые он не хотел показывать, жгли глазницу, где больше не было глаза. Песня о Роди, богине, что дарила свет, и не требовала жертвы, била по его ранам. Элли, слушая, сжала Сахарка чуть сильнее, её губы дрожали, но она молчала, уставившись на шпили Валии, что росли на горизонте. Саруно нахмурил брови, его взгляд потемнел, будто песня разбередила что-то глубоко внутри. Он знал о Роди больше, чем говорил, и его пальцы на посохе замерли, словно сдерживая тайну.