Теперь она стояла над пропастью, а его не было. Её рыдания эхом отдавались в ущелье, её слёзы были криком души, потерявшей свой свет. Мир стал чернее. Навсегда.
Лес Мира Грёз был густым и молчаливым, его деревья, увитые серебристым мхом, стояли, как стражи, хранящие древние тайны. Тонкий туман стелился по земле, цепляясь за корни, а звёзды над головой сияли холодным, равнодушным светом. Карас, Элли и Саруно остановились на небольшой поляне, окружённой соснами, чьи иглы шептались под ветром, словно перебирая старые обиды. Костёр, разведённый Карасом, потрескивал, отбрасывая золотые блики на их лица, но тепло его не могло прогнать холод, сковавший их сердца после гибели Тира.
Элли сидела, прислонившись к стволу сосны, её чёрные волосы, теперь цвета вороньего крыла, падали на лицо, скрывая глаза. В её руках, прижавшись к груди, лежал Сахарок – маленький щенок с пушистой шерстью цвета ржавой меди. Его тёплое тельце дрожало, прерывистое дыхание струилось горячими струйками между её пальцами, согревая озябшие ладони. Сахарок пах молоком и пылью дорог – невинным, почти забытым ароматом мира, где Тир ещё смеялся, где деревья не шептались за спиной, а небо не казалось стеклянным куполом, готовым расколоться. Щенок был последним якорем Элли, её ниточкой к тому, что осталось от её прошлого, от её человечности.
Она гладила Сахарка, чувствуя, как его рёбра поднимаются и опадают под её пальцами, как бьётся его крошечное сердце, быстрое и живое. Это сердцебиение было для неё музыкой, напоминанием о том, что не всё в этом мире – кровь и пепел. Сахарок доверчиво прижимался к ней, его влажный нос уткнулся в её шею, и Элли почувствовала, как слёзы жгут глаза. Она не плакала – не могла, – но её грудь сжалась от нежности, от любви к этому маленькому существу, которое ничего не знало о Мире Грёз, об Уравнителях, об осознанности. Сахарок был чистым, как первый снег, и Элли поклялась себе защитить его, даже если это будет стоить ей жизни.
– Ты его любишь, да? – голос Саруно был тихим, почти шёпотом, но он резанул тишину, как нож. Элли вздрогнула, её пальцы замерли на шерсти щенка. Саруно сидел у костра, его посох лежал на коленях, а глаза, скрытые тенью капюшона, блестели, как у кошки, наблюдающей за мышью. Его голос был тёплым, почти отеческим, но в нём сквозила едва уловимая насмешка.
Элли машинально провела рукой по ребристым позвонкам Сахарка, чувствуя, как его сердцебиение ускоряется под её прикосновением. Она не ответила, но её молчание было красноречивее слов. Саруно наклонился чуть ближе, его улыбка стала шире.
– Карас говорил о нём вчера, – продолжил он, делая паузу, словно давая её воображению дорисовать остальное. – Считает, что привязанности делают нас уязвимыми. Особенно… такие бесполезные.
Элли напряглась, её пальцы сжали Сахарка чуть сильнее, и щенок тихо пискнул во сне. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Карасом, сидящим по другую сторону костра. Его лицо, изуродованное ожогом, было неподвижным, но единственный глаз, скрытый под полуопущенной веко, смотрели на неё и Сахарка с холодным расчётом. В этом взгляде не было ни злобы, ни жалости – только пустота, словно он взвешивал их на невидимых весах, решая, стоят ли они риска. Элли почувствовала, как ярость закипает в груди, смешиваясь с болью. Сахарок был не просто щенком – он был её последним светом в этом тёмном мире, её напоминанием о Тире, о том, кем она была до того, как стала Элизабет. Карас не имел права судить его. Не имел права судить её.
– Он не бесполезный, – тихо сказала она, её голос дрожал, но в нём была сталь. – Он… он всё, что у меня осталось.