Он отвернулся, его пальцы сжали кинжал так, что костяшки побелели. Он знал, что она права, но страх – страх потерять её, как потерял Татьяну, как потерял Тира – сдавливал его грудь. Он видел, как Элли сгорает, как её нейроны гибнут, как её человечность растворяется в Элизабет. Сахарок был её якорем, и Карас боялся, что этот якорь утянет её на дно.
День седьмой: Разрушение уз
Часть 1. Реальный мир, 2025 года, приют «Солнечный Дом».
Дождь барабанил по бетонной крыше, как пальцы мертвеца, стучащие в крышку гроба. В бывшем актовом зале приюта, где когда-то дети пели под аккордеон, теперь пахло плесенью и озоном. Стены, облупленные, как старая кожа, хранили эхо смеха, давно угасшего. Посреди зала стоял нейрококон – стеклянный саркофаг, опутанный проводами, его гудение было единственным живым звуком в этом месте. Я, Алексей Антонович Барго, сижу за скрипучим столом, пишу эти строки, и мои руки дрожат – не от холода, а от того, что я собираюсь сделать. Или, может, от того, кем я становлюсь.
Солнечный Дом – моё детище, моя искупительная жертва. Я основал его два года назад, когда понял, что этот мир – не обычайная мясорубка, а нечто хуже. Он перемалывает невинных, их кости хрустят под его жерновами, а мы, взрослые, лишь смотрим, притворяясь, что это судьба. Я видел их – детей, чьи глаза гасли, как угли под дождём. Рак, Проказа , Муковисцидоз, БАС, Фибродисплазия, Прогерия, Болезнь Филдс – их палачи имели разные имена, но итог был один: смерть, медленная и жестокая. Я не мог больше смотреть. Я решил их спасти.
Я ездил по этой стране – от ржавых шахтёрских городков, где земля проваливается под ногами, до выжженных сёл, где воду носят вёдрами из колодца. Находил их в подвалах, заваленных хламом, в больничных палатах, где пахнет хлоркой и смертью, в «социальных гостиницах», где матери спиваются, а дети учатся молчать.
Свердловская область. Девочка, восемь лет, туберкулёз. Мать умерла от передоза, отец где-то в колонии. Она лежала в комнате с облезлыми обоями, прижимая к груди потрёпанную куклу – единственное, что у неё осталось. Когда я вошёл, она спросила: «Вы из соцзащиты?» Я сказал: «Нет. Я из места, где нет боли». Солгал. Боль будет. Просто другая.
Находка, Приморье. Мальчик, тринадцать лет, гангрена. Жил в порту, спал в контейнере. Ноги чёрные, как уголь, но он смотрел в потолок (дыра в крыше, звёзды видны) и напевал что-то из рекламы «МТС». Врачи сказали: «Ампутация» Я забрал его. Обещал, что научим ходить на протезах. Солгал. Протезы – не нужны В Мире грёз. Если доживёт.
