Формакон полностью

Но за что я борюсь? Каждую ночь я спрашиваю себя, и ответ ускользает. Я люблю этих детей, их хрупкие души, их мечты. Но я использую их, как подопытных. Я спаситель или палач? Я хочу верить, что Аня – мой Лазарь, доказательство, что я не зря лгал, не зря убивал. Но лица других – тех, кто сгорел в нейрококонах – приходят во снах. Их глаза пусты, их губы шепчут: «Зачем?» Я говорю себе: лучше один, чем никто. Но сердце кричит: ты монстр.

Философия нашего мира проста: жизнь – страдание, и только смерть освобождает. Я выбрал Мир Грёз, но цена его – кровь. Аня живёт, но её нейроны тлеют, как угли. Она станет богиней или пеплом, и я не знаю, что хуже. А также она спасёт Татьяну, и других детей которые умерли она их воскресит, если пробудит свою силу. Я противоречу себе: я хочу спасти их, но боюсь, что веду к гибели. Я люблю их, но жертвую ими. Если Аня выживет, если Мир Грёз станет её домом, я докажу, что не зря лгал. Если нет – я лишь ещё один учёный, играющий в бога, чьи руки в крови.

А.А.

Часть 2. Кровь на корнях

Лес Мира Грёз был холодным и зловещим, его деревья, словно скелеты, тянули голые ветви к небу, затянутому тучами. Луна, бледная и равнодушная, пряталась за рваными облаками, отбрасывая на землю слабые пятна света. Поляна, где остановились Карас, Элли и Саруно, была окружена соснами, чьи иглы шептались, как голоса мёртвых. Костёр давно погас, оставив лишь тлеющие угли, и ночной холод пробирал до костей. Элли спала, свернувшись у корней старого дуба, её чёрные волосы, теперь цвета безлунной ночи, разметались по земле. Рядом, прижавшись к ней, лежал Сахарок, его тёплое тельце было единственным утешением в этом мире, где всё рушилось.

Что-то разбудило её – толчок, словно удар тока. Элли открыла глаза, её сердце заколотилось, как молот. Луна исчезла за тучами, и тьма сгустилась, как чернила. Тихое поскуливание, слабое, но полное боли, резануло её слух. Она протянула руку, чтобы коснуться Сахарка, но место рядом было пустым. Кровь в её жилах превратилась в лёд.

– Сахарок? Где ты, малыш? – её голос дрожал, но она вскочила, оглядываясь. Тьма была густой, как смола, но поскуливание звучало снова, слабее, где-то у корней дуба. Элли бросилась на звук, её босые ноги скользили по влажной траве, ветки хлестали по лицу. Она упала на колени в промоину между корнями, где лежал Сахарок.

Его маленькое тельце судорожно подрагивало, шерсть, пропитанная кровью, слиплась. Из горла щенка вытекала узкая полоска крови, алой лентой стекавшая на землю. Его глаза, обычно яркие, как звёзды, стекленели, отражая не лицо Элли, а что-то другое – пустоту, тень, смерть. Элли задохнулась, её руки дрожали, когда она подхватила Сахарка, прижимая его к груди.

– Нет, нет, нет… – шептала она, её голос срывался в рыдания. Она гладила его, словно это могло вернуть тепло в его тело, но Сахарок затих, его дыхание угасло, как догорающий фитиль. Элли закричала, её вопль разорвал тишину леса, эхом отразившись от деревьев. Птицы взлетели с веток, их крики смешались с её болью.

Карас и Саруно подбежали на звук. Карас, его лицо, изуродованное ожогом, было бледным, глаза полны тревоги. Саруно, в своей чёрной мантии, стоял чуть поодаль, его посох стучал по земле. Элли рыдала, прижимая мёртвого щенка, её слёзы падали на его шерсть, смешиваясь с кровью.

Карас опустился на колени рядом, его рука замерла в воздухе, не решаясь коснуться её. Он чувствовал её боль, как свою, но его голос был холодным, как сталь:

–Элли, пойдем туда где этой боли не будет.

Его слова резанули её, как нож. Она подняла глаза, в них бушевала буря из слёз и ярости. Саруно шагнул ближе, его тень упала на Сахарка, делая его ещё меньше, ещё беззащитнее.

– Клинок из его посоха, – прошептал Саруно, его голос был осторожным, как у хирурга, вскрывающего гнойник. – Он не мог позволить тебе остаться. Не с этим… якорем.