Сильф еще раз глянул вниз, убеждаясь, что ветки частично скрывают его для наблюдателей с земли, а потом пристально посмотрел Выле в глаза и, ненадолго отлепившись от ствола, сложил пальцы в жесте обды, вознося хвалу Небесам и высшим силам разом, что в свое время поинтересовался у Климы, как это выглядит.
— Мне нельзя в Орден, — почти беззвучно сказал он. — Я должен добраться до Климы.
Выля изменилась в лице, но быстро вернула себе самообладание.
— Что главное? — спросила она так же тихо.
Это явно была условная фраза, но Юрген о ней понятия не имел. А врать или гадать было себе дороже.
— Я не знаю ваших паролей, — яростно зашептал он. — Я всю зиму прожил с Климой под Редимом как посол от Холмов, поэтому слышал о тебе и о знаке.
Выля прикусила губу, размышляя.
— Что любит повторять Тенька?
Колдун встал у Юргена перед глазами как наяву. Бесшабашный и непредсказуемый изобретатель, за которым только не уследи — чужую доску испортит. Или взрывчатые стрелы создаст.
— «Интересненько это у меня получилось».
Выля кивнула, чуть заметно расслабившись, и наставительно сообщила:
— Главное — не признаваться. Запомни на всякий случай. Мы переправим тебя за линию фронта.
А потом протянула руку, за которую Юрген с радостью ухватился. И подумал, что любого на его месте ждал бы провал, даже будь этот «любой» главою тайной канцелярии или самим Верховным. Потому что любимая Тенькина фразочка в отчетах не упоминалась. Как и сама Выля. И тайный знак, придуманный Климой. Это были до поры неуловимые, но жизненно важные вещи, которые именно Юргена делали единственным на все Холмы специалистом по обде и ее окружению.
Костя Липка в который раз оказался прав.
Деревня, где жили Герины родители, располагалась вдоль тракта между Гарлеем и окруженным войсками обды Кайнисом. По тракту сновали воины и ремесленники, разъезжали гонцы на быстроногих лошадях. По небу проносились соколы с записками и еще редкие, неуверенные досколетчики из числа тех, кого учила Гулька и подобные ей. В Гарлее полным ходом шел ремонт, Кайнис сотрясали взрывы, а здесь, в деревне, несмотря на всеобщее оживление, было спокойно.
Дом родителей Геры был одновременно похож и непохож на покинутое жилище Теньки и Лернэ. Те же деревянные полы и стены, всегда чистые, обновленные, вкусно пахнущие смолой. Огромная печь, уставленная сковородами и горшками, вышитые занавесочки на окнах. Только вместо ставней из сухого льда — мутноватые стекла. К аромату ромашкового чая примешивался запах сушеного укропа. Да и дом больше размерами: два просторных этажа с хозяйскими и гостевыми комнатами, чердак, веранда, пристройки. На полах не выцветшие самотканые коврики — а яркие, купленные на городской ярмарке. Напротив печи торжественно висели сильфийские часы, а над крыльцом — кованый сильфийский фонарь, превращенный в опору для принамкского вьюна, оплетающего одну из стен веранды. По меркам орденских земель этот дом считался богатым, по ведским представлениям — самую малость зажиточным.
Отец Геры, еще не старый плечистый мужчина с короткой культей на месте левой руки, работал в поле, плотничал и частенько ездил по соседним деревням чинить и перекладывать печи. Герина матушка и его тринадцатилетняя сестра хлопотали по хозяйству. В добротно сколоченном теплом хлеву мычала корова, хрюкали в отдельном загоне поросята, под низкой широкой стрехой квохтали куры. С недавних пор к хозяйкам присоединилась и красавица Лернэ, которую приняли и полюбили, как родную. Мать не могла нарадоваться на ласковую работящую девушку, а сестра Геры стала Лернэ доброй подружкой. Вместе идя в лес за грибами и ягодами, они казались сошедшими с живописных полотен о воплощениях весны и лета: беленькая улыбчивая Герина сестра в светло-голубом платье — и румяная темноволосая Лернэ, постарше и мечтательнее, чуть теребящая подол малиновой домотканой юбки.
Лернэ выбивала половики, пряла шерсть и доила корову, помогала взбивать жирные белые сливки в светло-желтое масло. А потом выходила на крыльцо и долго-долго стояла под сильфийским фонарем, вглядываясь в дорогу: не едет ли кто знакомый?
— Сохнет девка, как есть сохнет, — сокрушалась Герина матушка. — Скорей бы уж наш охламон за ум брался: какая уж там война, когда тут жениться надо!
— Не охламон, — степенно возражал ей муж. — Выучили мы его, воспитали как следует, в Институт пристроили. Вон, благородным господином стал, все его слушают. Девочку хорошую привел. Чай, не пропадет.
