Мою драму «Отец» недавно раскритиковали – ее упрекали в том, что она слишком трагична. Но разве не парадоксально, что зритель требует веселых трагедий? Публике необходим оптимизм, и директора театров заказывают примитивные фарсы, словно издевки и насмешки над теми, кто страдает пляской святого Витта или идиотизмом, могут кого-то развеселить. Лично я считаю, что радость жизни заключена как раз в непримиримых и жестоких жизненных конфликтах, и я счастлив, когда я что-либо постигаю и чему-то учусь.
И поэтому я выбрал нетипичный, но поучительный, словом, исключительный случай, который подтверждает правила, случай, который оскорбляет тех, кто тяготеет к банальностям.
Примитивное мышление задето тем, что я неоднозначно мотивирую события, а также тем, что точек зрения на эти события может быть множество. Каждое событие в жизни – и это почти открытие! – обычно обусловлено целым рядом более или менее скрытых мотивов, но зритель выбирает, как правило, в большинстве случаев самые примитивные и соответствующие его убеждениям. В драме совершается самоубийство. «Банкротство», – решит буржуа. «Безответная любовь», – скажут женщины. «Телесный недуг», – подумает пациент. «Разбитые надежды», – так объяснят событие те, кто уже потерпели кораблекрушение. Вполне возможен каждый из этих мотивов, а возможно, ни один из них ни при чем, и самоубийца скрыл истинный мотив своего поступка. Светлая ему память!
На мой взгляд, трагическая судьба фрекен Жюли объясняется множеством обстоятельств: наследие по материнской линии, педагогические просчеты отца, пробудившаяся природа и влияние жениха на хрупкий вырождающийся мозг. И уже точнее – праздничное настроение в канун Иванова дня; отсутствие отца; ее месячные, занятия с животными, будоражащее воздействие танцев, ночные сумерки, пьянящий афродизиак, разбуженный ароматом цветов, и наконец, случайность, столкнувшая героев в ограниченном пространстве, и плюс ко всему накаленная отвага соблазнителя.
Я пытался избежать однобокости и примитивизма – не возводить в культ ни психологические, ни физиологические причины, не винить во всем наследственность со стороны матери, или месячные, или безнравственность, не поучать, не морализировать! Я решил – в связи с отсутствием пастора – отказаться от права осуждать или диктовать, что нравственно, а что нет, уступая эту роль кухарке.
Такое многообразие мотивов – не воздержусь от самовосхваления – очень соответствует духу времени! Я не первый, до меня то же самое делали и другие, так что хвалю себя и за то, что я не одинок в своих парадоксальных выводах – ведь именно так называют все открытия.
Что же касается характеров, то я сделал своих персонажей весьма бесхарактерными по следующим соображениям. С годами слово «характер» приобрело множество значений. Вероятно, изначально имелось в виду, что характер – это доминирующая часть души, и его путали с темпераментом. Позднее средний класс под словом «характер» подразумевал свойства индивида, который раз и навсегда сохранил свои природные качества или приспособился к определенной роли в жизни. Иными словами, личность, остановившуюся в своем развитии и застывшую на этой стадии. Умелого навигатора, ориентирующегося в океане жизни, плавающего без снастей, подвластного ветрам, называли бесхарактерным. Причем как правило этому определению придается уничижительный оттенок, ведь бесхарактерное зыбко и неуправляемо, его невозможно заарканить и проконтролировать.
Это буржуазное представление о неподвижности души переносится на сцену, а уж на сцене всегда доминирует буржуазный уклад. Характер здесь главенствует, он завершен и зафиксирован, и герой неизменно выступает либо пьяным, либо шутом, либо мизантропом. Для того, чтобы охарактеризовать героя, нужны какие-либо телесные изъяны – косолапость, хромота или красный нос. Или персонаж должен повторять определенные клише типа: «какая прелесть», «Баркис не прочь!» [5] и все такое.
Эта однолинейность типична для сцены – еще со времен великого Мольера. Гарпагон просто скуп, хотя он может быть и скупым, и выдающимся финансистом, и прекрасным отцом, и образцовым гражданином, и что самое парадоксальное, его порок крайне выгоден именно для его зятя и дочери, которые унаследуют его состояние. И потому они не должны порицать его, даже если им придется немного подождать, прежде чем соединиться в постели.
Так что я не верю в примитивные театральные характеры. И категоричные суждения автора о людях – этот глуп, этот жесток, этот ревнив, этот скуп и т. д. – следует пропустить сквозь призму натуралистов, которые знают, насколько сложен и богат весь диапазон души. Они также знают, что порок имеет и оборотную сторону, которая очень напоминает добродетель.
Мои герои современны, они очутились на рубеже, отмеченном эклектизмом и истеричностью, по сравнению с предыдущей эпохой, поэтому я изображаю их расколотыми, колеблющимися, в них есть черты и старого, и нового. И мне не кажется неправдоподобным, что современные идеи через газеты и беседы проникают в самые социальные низы.
