— Да этого не было.— Она остановилась и подумала с минуту.— Нeт, этого не было. Он мнe не сказал ни одного слова, которым ты могла бы остаться недовольною. Развe только то, что он называл меня Люси; да и тут виновата я, а не он.
— Но ты сейчас говорила про ласковыя слова.
— Фанни, ты не имeешь понятия, какая я дура, сумашедшая! Эти ласковыя слова, на которыя я намекала, были такого рода, какия он говорит тебe, освeдомляясь о коровe, которую он выписал тебe из Ирландии, или Марку, разспрашивая его об ушибенной ногe нашего Понто. Он говорил мнe, что знал папеньку, что учился в университетe вмeстe с Марком, что он так дружен со всеми вами, что и мнe слeдует с ним подружиться. Нeт, он ни в чем не виноват; вот всe ласковыя рeчи, которыя меня погубили. Но мать его точно знает жизнь и людей! Чтобы не погибнуть, мнe бы слeдовало и не смотрeть на него.
— Однако, милая Люси...
— Я знаю, что ты хочешь сказать, и наперед со всeм соглашаюсь. Он вовсе не герой; в нем нeт ничего необыкновеннаго; я от него не слышала ни одного мудраго изречения, не подмeтила в нем никакого поэтическаго порыва. Он все свое время посвящает на то, чтобы стрeлять бeдных птиц или травить несчастных лисиц или зайцев; он, без сомнeния, ни малeйшаго подвига не совершил на своем вeку. А между тeм...
Фанни была так озадачена словами и тоном золовки, что рeшительно не знала как ей отвeчать.
— Он отличный сын, сказала она наконец.
— Только не тогда, когда отправляется в Гадером-Кассль. Я тебe скажу, что я в нем нашла: у него тонкая, стройная нога, гладкий лоб, веселый взгляд и бeлые зубы. Развe возможно не пасть ниц перед таким соединением всех совершеяств? Но я, может-быть, устояла бы против них, Фанни. Я знаю, что меня покончило. Его титул меня сгубил. Я до сих пор ни разу не говорила с настоящим лордом. О Боже мой! что я была за дура, за сумашедшая!
И она залилась слезами.
Мистрисс Робартс, по правдe сказать, не вполнe понимала страдания бeдной Люси. Она видeла, что горе ея непритворно, но, с другой стороны, Люси так насмeшливо отзывалась о себe и о своих чувствах, что слушающему невольно приходило сомнeние, сериозно ли она говорит. Вообще, мистрисс Робартс отчасти озадачивали шутливыя выходки Люси, так что она не знала каким тоном на них отвeчать. Но теперь, видя Люси в слезах, взволнованную и разстроенную, Фанни не могла долeе молчать.
— Милая Люси, сказала она:— не говори так; все устроится и поправится; все уладится, когда никто ни в чем не виноват.
— Можег-быть. Я знаю одно, Фанни: я не потерплю этого стыда. Я не позволю себe ослабeть, и выдержу до конца.
— Выдержишь что, душа моя?
— Эту борьбу. Вот теперь, в эту минуту, я не в силах встрeтиться с лордом Лофтоном. Я бы убeжала и спряталась, если-б он явился сюда, я не посмeла бы выходить из дому, если-бы знала, что он тут, в Фремлеe.
— Однако ты никому не выдала своей тайны?
— Может-быть; мнe самой кажется, что я довольно удачно хитрила и притворялась; но, Фанни, ты не все еще знаешь, и не можешь, не должна знать все.
— Но ты же мнe говорила, что между вами ровно ничего не было.
— Говорила я это? Что ж? я тебe не солгала. Я и теперь повторю, что он мнe не сказал ни одного слова, за которое можно было бы винить его. Нельзя же его упрекнуть за то... Но бросим это! Я тебe скажу, на что я рeшилась. Я об этом думала цeлую недeлю... но только мнe пришлось бы сказать Марку...
— На твоем мeстe я бы ему все разказала...
— Как, Марку? Если ты сдeлаешь это, Фанни, я никогда, никогда, никогда больше не стану говорить с тобою. Неужели ты способна выдать меня, когда я тебe довeрилась как родной сестрe?
Мистрисс Робартс пришлось объяснить, что она вовсе не имeла намeрения сама сказать Марку что бы то ни было; в добавок Люси взяла с нея обeщание — никогда, ничего не говорить мужу, без особаго ея разрeшения.
— Я хочу поступать в общину, сказала Люси.— Ты знаешь что такое эти общины?
Мистрисс Робартс увeрила ее, что знает очень хорошо, и Люси продолжала:
— Год тому назад, я не постигала возможности избрать себe такую жизнь, но теперь мнe кажется, что это для меня одно спасение. Я буду себя морить голодом, буду себя бичевать, пока не получу обратно мой смысл, мою потерянную душу.
— Душу, Люси! повторила мистрисс Робартс, почти с испугом.
— Ну хорошо, сердце, если тебe это больше нравится.
— Но я терпeть не могу толковать про сердце. Мнe дeла нeт до моего сердца. Я бы с радостью отдала его, этому ли молодому франту или всякому другому, если-бы только я могла читать, и говорить, и гулять, и спать, и eсть, не чувствуя безпрестанно, что меня что-то давит здeсь, здeсь, здeсь!
И она прижала руку к груди.
— Что это со мною дeлается, Фанни? Отчего я так ослабeла, что почти не могу ходить? Отчего я не в силах двe минуты сряду заняться книгой? Отчего я не могу написать двух строчек? Отчего всякий кусок, который я хочу проглотить, останавливается у меня в горлe? О Фанни! как ты думаешь, ножки его погубили меня или его титул?
