Фронт и тыл Великой войны полностью

Генерал Эверт 3 (16) марта поделился с женой тяжелыми думами: «Знаешь, что мне пришлось сделать, — нарушить присягу, обратиться к государю с просьбой отречься от престола…». Он сразу же был заподозрен новой властью в контрреволюционных настроениях. Попытки подтолкнуть его к отставке лишь спровоцировали генерала на резкое неприятие республики, и Гучков приказал ему оставить должность[1724]. Впоследствии, узнав об убийстве царской семьи, Эверт воскликнет: «А все-таки, чем ни оправдывайся, мы, главнокомандующие, все изменники присяге и предатели своего государя! О, если бы я только мог предвидеть несостоятельность Временного правительства и Брест-Литовский договор, я никогда бы не обратился к государю с просьбой об отречении! Нас всех ожидает та же участь и поделом!»[1725].

Великий князь Николай Николаевич 11 (24) марта приехал в Могилев, намереваясь приступить к исполнению обязанностей Верховного главнокомандующего. Но возвращения на круги своя не случилось: Временное правительство сообщило великому князю, что это невозможно. Тому ничего не оставалось, кроме как выйти в отставку.

Вице-адмирал Непенин 4 (17) марта был убит в Гельсингфорсе подлыми выстрелами в спину. Личности убийц не были установлены, но впоследствии находились революционные матросы, приписывавшие это преступление себе. Вице-адмирал Колчак в знак протеста против изъятия оружия у офицеров и постановления Делегатского собрания армии, флота и рабочих об их аресте 6 (19) июня 1917 года добровольно сдал свою должность. Полтора месяца спустя Колчак, не желая участвовать в политических играх, в составе русской морской миссии при американском флоте отбыл в США[1726]. Несколько непохоже на борьбу за влияние в армии и в политике, не правда ли?

Ко двору новой власти, как и последовавшей за ней советской, пришелся только генерал Брусилов. Он и сменил Алексеева на посту Верховного главнокомандующего. Остальные же если и метили в Наполеоны, то напрасно. Здесь мне наверняка припомнят Корнилова — первого революционного генерала, 7 (20) марта 1917 года арестовавшего императрицу с детьми, — и его мятеж. Впоследствии Корнилов утверждал: «Я никогда не был против монархии, так как Россия слишком велика, чтобы быть республикой. Кроме того, я — казак. Казак настоящий не может не быть монархистом»[1727].

Однако каковы бы ни были убеждения и настроения в высшем эшелоне Русской армии, они не снимают с генералитета ответственности как за дела, так и за бездействие. Ведь даже «милый старик Иванов» явно не спешил с Георгиевским батальоном к Царскому селу. Если государь выехал из Могилева так скоро, что на литерные поезда не успел надлежащим образом погрузиться Собственный Е. И. В. Конвой, то Иванов «набрал индюков, кур, чтобы везти знакомым дамам в Петербург… не отдавал себе отчета, на какое дело едет…»[1728]. Довод о его нежелании кровавить руки был бы здесь неубедителен. Эти руки не дрожали, подписывая приказ о расстреле в спину нарушающих присягу и удирающих в плен. Кто не желал допускать кровопролития, так это Александра Федоровна — та самая кровожадная, по мнению столь многих, императрица. Она пребывала в уверенности, что в столице хулиганят проголодавшиеся дети — даже когда там действительно полилась кровь.

Вместе с тем Николай II своим отречением, сомнений в подлинности коего быть не может, освободил от присяги на верность всех военнослужащих Русской армии — от нижних чинов до высших офицеров. Он отрекся и от них тоже. Но и среди генералов остались безусловно верные монарху.

Генерал Келлер вскоре после случившегося телеграфировал Николаю II: «3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрекся от Престола. Прикажи, Царь, придем и защитим Тебя»[1729]. Царь не приказал, а склонять Келлера к присяге Временному правительству приехал не кто иной, как барон Карл Густав Маннергейм — впрочем, тщетно. Гучков отправил верноподданного генерала в отставку.