Фронт и тыл Великой войны полностью

Считается, что генерал от кавалерии, генерал-адъютант Гусейн Али Хан Нахичеванский тоже отказался присягать новой власти и направил Николаю II телеграмму с выражением своей преданности и готовности прийти на помощь. Однако в действительности ее от имени Хана Нахичеванского, но без его ведома, отправил начальник штаба Гвардейского кавалерийского корпуса генерал-майор барон А. Г. Винекен[1730]. Корпус же вместе с командиром присягнул Временному правительству чуть более недели спустя после отречения царя. Тогда-то Хан Нахичеванский и вправду отправил телеграмму — правда, адресованную военному министру А. И. Гучкову и следующего содержания: «Довожу до сведения Вашего, что еще до дня присяги вся гвардейская кавалерия от старшего генерала до последнего солдата была и есть преисполнена желания положить жизнь за дорогую Родину, руководимую ныне новым правительством»[1731]. По прошествии еще нескольких дней свел счеты с жизнью подлинно оставшийся верным короне Винекен.

Доктор исторических наук А. В. Ганин в числе видных военачальников, отказавшихся присягать Временному правительству наряду с вышеупомянутым графом Келлером, называет командующего IX армией генерала от инфантерии П. А. Лечицкого и командира XXXI армейского корпуса, генерала от артиллерии генерал-адъютанта П. И. Мищенко[1732].

Генерал от артиллерии, генерал-адъютант П. И. Мищенко

Французский военный историк Серж Андоленко вспоминал еще одного генерала — Ренненкампфа. Нет, тот не адресовал Николаю II даже мнимых заверений в лояльности. После начала Февральской революции фон Ренненкампф был арестован и водворен в Петропавловскую крепость, хотя следствие не выявило фактов, достаточных для выдвижения обвинения. И все же: «Если в феврале 1917 г. в Пскове был бы не генерал Рузский, а генерал Ренненкампф, то совета отрекаться он бы Государю не дал»[1733]. Но фон Ренненкампфа не было в Пскове в феврале 1917-го.

…В августе 1916 года изобретатель Арам Дадиан из Эглиадзина Эриванской губернии обратился в ГВТУ. Он описывал придуманные им «беззвучное ружье», «снаряд-бумеранг»[1734] и шторки для прожекторов. Дадиан подчеркивал: «Все мои секреты… я могу излагать только лично, перед одним из членов Штаба нашего Вождя, Верховного Главнокомандующего Государя Императора». Еще одним обязательным условием были 10 % от сумм, потраченных на воплощение идей Дадиана, — в порядке вознаграждения. От кулибиных тогда не было отбоя, и к прожектам военные интереса не выказали. 29 марта (11 апреля) 1917 года в Военном министерстве получили новое письмо с прежним обратным адресом: «Я доставил не полные чертежи, инстинктивно не доверяя старому Правительству… В настоящее время, в силу Святого переворота, так как Оборона Отечества перешла в надежные руки, и я желаю работать на нужды Обороны Отечества»[1735].

Мне не удалось подобрать более символичного окончания для этой истории.

Более дискуссионного, более скандального, изобилующего теориями, гипотезами и даже скандалами сюжета, чем заявленный в заголовке, нет не только в череде событий в России в 1917 году, но и, пожалуй, во всей отечественной истории. Этот спор продолжается без малого столетие, и конца ему не видно. У каждой из сторон в нем запасен гигантский арсенал фактов, аргументов pro et contra, толкований, точек зрения и, что уж там, домыслов.

Полемика по данному вопросу предельно политизирована, что заведомо осложняет попытку объективно разобраться в нем, встав над схваткой, но я рискну попробовать. И поскольку «ei incumbit probatio, qui dicit, non qui negat»[1737], помощник присяжного поверенного В. И. Ульянов не дал бы соврать, — здесь будут рассмотрены доводы в пользу версии наличия «германского следа».

Ее наиболее часто и широко тиражируемые тезисы вполне укладываются в следующий список:

— Германия забросила большевистских лидеров в Россию в «пломбированном вагоне»;

— русская разведка знала о сделке Ленина с германским Генеральным штабом;

— в курсе о ней были и спецслужбы других держав;

— руководители кайзеровских армии и разведки не отрицали оказания помощи Ленину;