– Ничего, пусть привыкает к взрослой жизни. За период взросления ей придётся отказываться от очень многого. И потеря школы и твоих занятий – это только начальный этап её взросления. Я знаю, как ты привязана к ней, вот это пусть и будет твоим самым большим наказанием.
– Откуда в тебе столько жестокости?
– Что ты сказала? Я жестокий человек? А ты добрая самаритянка. Чистая и светлая, только вечером меняющая своё оперение на порочное.
– Ты никогда меня не поймёшь, потому что всю жизнь жил в сытости. И откуда тебе знать, как иногда приходится переступать через себя, чтобы заработать на кусок хлеба или крышу над головой.
– Есть масса других способов заработать себе на жизнь. Танцевать полуголой и раздвигать ноги перед мужиками это в моём понимании крайняя недопустимая мера для приличной женщины.
– Ах, вот ты как думаешь… – она оттолкнула его и отошла в сторону. – Ты думаешь, что я сплю со всеми подряд в этом клубе?
– А что я, по-твоему, должен думать, обнаружив тебя вчера в этом месте?
– Конечно, снова меряешь по себе.
– Что ты имеешь в виду?
– Твою прошлую жизнь. Ведь наверняка не одна женщина лёгкого поведения делила с тобой постель.
– Я мужчина, и мне свойственно выбирать, особенно…
– Особенно, когда у тебя есть деньги… – она закончила фразу за него. – А ты хотя бы раз спросил хоть у одной из них, что их заставило ублажать тебя в постели за эти твои деньги. Ведь наверняка у каждой из них есть какая-нибудь безысходность в жизни, которая толкнула её на этот шаг. Ты ведь никогда не задумывался, насколько женщина уязвима в этой жизни. У неё нет таких возможностей, как у мужчин, чтобы с лёгкостью устроиться в этой жизни.
– Учиться надо было, а не…
– К твоему сведению, девочки, которые танцуют вместе со мной в клубе, имеют все высшее образование, и каждая не востребована в своей профессии. Потому что нет влиятельного человека или связей, которые бы могли помочь устроиться им в большом городе.
– Это претензия ко мне?
– Не конкретно к тебе, а к той системе, в которой мы живём и где значимы только деньги, а люди их, не имеющие, всего-навсего никому не нужный мусор, – Стеша медленно направилась к двери.
– Куда ты? Мы, кажется, не договорили.
– Я тебе всё сказала, что хотела. Мне очень жаль Еву, но я понимаю, что мне тебя не уговорить.
– А ты попробуй… – он снова направился в её сторону. – Именно уговорить или попросить меня, – он прижал её своим телом к двери и, подняв руку, нежно провёл пальцами по её губам. – Тебе не кажется, что я заслужил моральную компенсацию за свои расколотые мечты и надежды в отношении тебя?
– Эльдар, не надо! Остановись… Я всё равно не стану твоей насильно и даже не пытайся снова повторить вчерашнее. Тебе меня не сломать!
– Уверена? – он приближался к её лицу.
– Уверена! – она смотрела ему прямо в глаза.
– Дерзкая… с нашей первой встречи. Всегда была дерзкой, – он снова коснулся пальцами её губ, и внезапно обхватив её за шею рукой, рванул её к себе и стремительно накрыл её рот своими губами.
Стеша попыталась его оттолкнуть и, подняв руки, вцепилась в его волосы, но Томашевский, похоже, не ощущал уже ничего кроме вкуса её губ. Терзал их сегодня снова безжалостно, словно выплёскивал на неё всю свою злобу и ненависть, голод и желание, которые он уже так долго не мог насытить, до сих пор не завладев этой женщиной.
Крепко удерживая рукой её затылок, он не целовал, а казалось выпивал её до дна и, почувствовав, что она перестала сопротивляться, сжал её в своих руках ещё сильнее, словно зверь свою излюбленную добычу, ликуя в душе и празднуя свою победу.
Оставив в покое её истерзанные губы, он принялся покрывать поцелуями её волосы и плечи, пытаясь поспешно избавить её тело от одежды, но заметив её широко распахнутые глаза, смотревшие на него с немым укором, он разжал пальцы и, небрежно оттолкнув её, резко отошёл в сторону.
– Ведьма… – он тяжело дышал. – Что ты делаешь со мной? – Томашевский обернулся и снова посмотрел на неё.
Стефания усмехнулась и поправила одежду.
– Именно так и положено вести себя той, которая вчера танцевала перед тобой на сцене. Ведь именно она тебе понравилась?
– Ты так говоришь, словно вас двое?
– Нас всегда было двое. Ты мне сам как-то сказал, что во мне живёт две женщины. И каждый раз, когда я выхожу на сцену, у меня ощущение, что она берет верх надо мной. Я перестаю её контролировать во время танца.
– Балетные байки. Якобы вживаетесь в свой образ настолько, что перестаёте его контролировать, и он живёт своей собственной жизнью, пока вы танцуете. Я уже слышал подобный бред.
– Бред? Но я тебе говорю правду. Когда я одеваю каждый вечер этот костюм, и выхожу на сцену под свет софитов, это уже не я… Она поглощает меня, и я не могу с ней бороться… – Стеша закрыла лицо руками.
– Прости, я в это не верю. Видимо, я далёк от искусства и вашего в него погружения, – Томашевский снова вернулся к столу и присел в кресло.
– Ты прав, мы с тобой разные люди. Всегда такими были. Правда на какое-то время я поверила, что между нами всё-таки есть что-то общее, раз мы начали строить свои отношения.
