Ладно, пока не вспомнит, можно хотя бы осмотреться, раз уж она здесь. В свою комнату Рысь с Роуз особо никого не приглашали, хотя все всё равно к ним бегали, и Рысь отмахивался, но встречал их раз за разом. Кем надо быть, чтоб выносить столько людей? Разных людей, странных людей, и все хотят одной дурацкой вещи, и ее-то ты им дать и не можешь. Домой они хотят, знаете ли, домой! И память, и чтобы все стало как раньше.
Ксения медленно кружила по комнате — что у нас тут?
Стопка книг на столе — кто их читает? И засушенный львиный зев между страницами. И васильки. Роуз сентиментальна. Еще она, оказывается, развешивает платья на спинке кровати, и у нее появилось новое, в горошек, такое, с пышной юбкой. Может, сейчас так модно? Да где модно-то? А вот ремень Рыси — потрепанный, как будто унаследованный. А вот смятый лист, на котором написано: «Рецепты кексиков» и рядом пририсован кексик с глазками и улыбающимся ртом. Шутки у нас!.. А вот флакон фиолетового стекла, это ландышевые духи, такие даже в Центральном сейчас не купишь, они могут достаться разве что от матери. Они не портятся.
Ксения поборола желание спрятать склянку с духами в складках платья и глубоко вздохнула. И еще раз. Что-то неправильное было в этой комнате, но что?
А вот что — тут почти не видно Рыси. Тут платья Роуз и ее духи, и только кексики, возможно, принадлежат Рыси, хотя испечь их у него в жизни не будет времени. Тут нет ни его книг — ладно, есть одна, ни его одежды — да где он ее хранит? Вообще следов его присутствия почти нет. То есть понятно, что он много себя вложил в Приют, но кроме Приюта? Роуз, Роуз, Роуз.
Хоть бы картинки рисовал. Браслеты плел.
Вот так вот люди и становятся духами мест.
Она сама не знала, почему так разозлилась, до Рыси ей вообще не было дела, хочет скармливать себя чужим замыслам и чуть менее чужой женщине — пожалуйста. Но что-то где-то не увязывалось, фальшивило, вообще все в этот день ее царапало, а разгадка укрылась во вчера, в которое Ксении пока хода не было. Боже ты мой. И ведь наверняка их с Роуз матери друг друга знали, встречались в кафе, обменивались сведениями. О чем?.. Прошлое в голове дрожало маревом, не прояснялось, не складывалось в целое. Тьфу ты! И вот тут, когда Ксения окончательно решила, что денек будет хуже не придумаешь, кто-то сказал ей на ухо:
— Ну здравствуй, радость моя.
И Ксения обернулась.
От него пахло банановой жвачкой, и он был похож на Яблоко, вот только Яблоко сутулился, а этот нет.
— Так вы все-таки существуете, — сказала Ксения, — вы существуете. Я правильно почувствовала.
Нормальные дети верят в Зимнюю Старушку, Места Капели, Хозяйку Мостов и прочие безопасные, мирные сказочки. Ксения верила только в беловолосых. Это ими ее пугали с детства. Это о них рассказывал отец, уставившись на собственные руки, сплетенные пальцы. Это при их упоминании мать начинала теребить тот самый кулон, который после все-таки перешел к Ксении, — однажды даже порвала цепочку и вышла из комнаты, не закончив фразу.
«Они являются ночами, жаждут души твоей, страсти твоей, злости, бессилия жаждут вкусить они».
Ксения лет с двенадцати ждала их каждую ветреную ночь, каждую зиму и засыпала, обняв рюкзак. И если эти — порождения вьюги и метели, если они явились бы вдруг, — о, она знала, что им сказать. «Возьмите меня с собой. Я такая же, как вы. Я не хочу стать чьей-то женой. Я достойна большего. Когда весь мир занесет снегом и вы пойдете по этому снегу, сильные, как волки, я хочу пойти рядом с вами. Я одна из вас».
Беловолосый походил на мутное стекло, и Ксения дотронулась до его щеки. Когда зимой стекла покрываются инеем, на них дышат. Он же ей снился, она просто забыла. Раз за разом она теряла и теряла эти сны.
— Да что ты говоришь, — выдохнул Белый. Прижался к ней сзади, обхватил за талию, легонько потерся щекой о щеку. — Ты знаешь, кто я. Я так долго ждал, пока смогу тебе это сказать. Ты будешь первой леди, королевой. Ты будешь моей. Только помоги мне.
— Что угодно, — сказала Ксения без голоса.
— Приведи сюда девочку. Она моя. Она моя в другом смысле… как пища. Ты не как пища. Ты как наслаждение.
— Откуда привести?
— Из дома мастера. Туда мне хода нет. Пока нет.
— Мастер знает меня и не допустит…
— Заморочь мозги девочке. Скажи… — Он на секунду зажмурился, и Ксения поразилась, какие пушистые и густые у него ресницы. Тоже белые. — Скажи, что она здесь очень нужна. Скажи — только ее все ждут. Скажи — сможет спасти Приют от нас. От меня. Мы все суть одно и то же.
Ксения запрокинула голову и потерлась о его плечо. Как будто шла по кромке льда и лед трещал.
— Кто ты? — спросила Ксения.
— Я — это вы. Вся ваша ненависть к самим себе. Все сожаления. Ты удивительная. Ты такая… терпкая.
Черная сила внутри Ксении будто вся потянулась в его сторону, будто бы ветер подхватил ее и понес — в его ладони, в ямки под ключицами. Раньше сила так мерно шла наружу, только когда Ксения пела или сидела в баре и позволяла силе течь сквозь себя.
Беловолосый коснулся губами ее плеча и еле заметно спустился вниз по руке.