За мгновение до того, как я сбросила футболку, в голове у меня прояснилось и я вспомнила, что мы в общественном месте. Диего-то ничего не грозит, но, если нас увидит хоть одна живая душа, мне просто крышка. Я разобью маме сердце. Отец возненавидит меня и будет мной помыкать. Роксана решит, что я предала все, ради чего так старалась.
–
Я положила ладони ему на грудь и мягко оттолкнула.
– Не лги мне.
– Если тут кто и лжет, так это ты, Фурия. Кто научил тебя так целоваться?
Ага, сейчас, скажу я ему, что он у меня единственный.
Я засмеялась и поддразнила его:
– А тебя кто?
В ответ он поцеловал меня снова… и снова… и снова.
– Ох, колени замучили, – сказал он, когда мы прервались, чтобы перевести дух. Упал на песок и увлек меня за собой. Притянул так, что я развернулась к нему спиной, и крепко обхватил руками. Его сердце стучало у меня между лопаток.
– В «Ювентусе» у нас всегда говорят: жизнь – она что шахматы. Любовь – черное и белое, а ничего посередине не бывает. Ками, я любил тебя всю жизнь. Не могу больше изображать, что нет. Больше не могу. – Он повернулся и снова поцеловал меня, на этот раз совсем легко и нежно, будто в нашем распоряжении была вечность и он не улетит завтра. Но он улетит.
– Что будем делать? – тихо спросила я – слабым эхом отчаянных и надрывных воплей Фурии.
– Есть план, – сказал Диего.
И дальше к каждой его фразе я ставила точку поцелуем, пока тяжелые капли дождя крестильной водой падали на нас из брюхатых туч.
В конце концов дождь прогнал нас с пляжа. Диего помог мне дохромать до машины. Волшебные минуты у реки ушли в прошлое. Мы унесли с пляжа плед, свою обувь, принадлежности для матэ, песок и что-то еще. Что-то, из-за чего во мне все ныло каждую секунду, когда я не касалась Диего.
Раскат грома сотряс машину. Диего посмотрел на меня. Его мокрые кудри прилипли ко лбу, мускулистые руки покрылись гусиной кожей от холода. Когда он успел снять футболку?
Я посмотрела на часы на приборной панели.
– Предки меня убьют.
– Я поднимусь с тобой и все объясню. Ну, то есть они и так наверняка догадались. Я же сказал им, что приехал за тобой. – Диего легонько чмокнул меня в лоб.
Огонь безрассудной страсти прогорел, и из-под пепла восстала прежняя Камила, не сожженная этим пламенем.
Я кое-как вывернулась из рук Диего.
– Погоди. Мы никому ничего сообщать не будем.
– Но почему?
Диего знаком с моими родителями, но поймет ли он, если рассказать ему о выволочке, которую устроил мне папаша после того, как Диего сводил меня на свидание? Или о том, как мама на следующее утро читала мне нотацию?
– Диего, я…
«Скажи, скажи это», – заклинала Фурия у меня в голове, и ей вторил бешеный барабан моего сердца. Но я не могла признаться, что люблю его. Признаюсь – моментально стану беззащитна, а еще, боюсь, натворю такого, о чем мы потом оба горько пожалеем. Девушка, которой Диего признался в любви, – сильная, победительница. Она выковывает собственное будущее. Она продолжает бороться. Если он спасет меня, если я все ради него брошу, я перестану быть девушкой, которую он любил. Перестану быть собой.
Диего не мешал мне размышлять. Он нажал кнопку подогрева, и вскоре от моего кресла пошло тепло.
– Если не хочешь, то и не обязана никому говорить, – сказал он наконец. – И как тебе живется с такой кучей секретов?
Диего никогда не умел скрывать свои чувства. Я, конечно, не знаток языка любви, но даже мне было понятно, что она написана у него на лице. У нас в семье любовь всегда служила оружием, которое ловко обращали против слабых, норовя ранить в самое уязвимое место. Я не допущу, чтобы мои родители использовали любовь Диего таким гнусным образом.
– Послушай, – сказал он. – Я не могу просить, чтобы ты подождала меня. Ты не из тех, кто будет вязать шарфик, сидя на пристани, как девушка из Сен-Блас.
– Почему, интересно, ждет и сходит с ума всегда девушка? – раздосадованно вздохнула я.
– Но я подожду тебя, Ками. Подожду, пока ты будешь готова дать мне шанс.
– Это ты сейчас так говоришь.
Сверкнула молния, я успела сосчитать до трех, и потом прозвучал раскат грома.
Диего будет ждать шанса. Ждать меня. Пока я не буду готова. Все мои фантазии о Диего обычно достигали таких романтических высот, что сказать стыдно, но вот ни о чем подобном я даже не мечтала.
Он взял с заднего сиденья сверток и вручил мне. Мы так и не распаковали его на пляже, и теперь обертка была промокшая и вся в песке.
– Хотел подарить тебе это с самого дня приезда.
Я осторожно подцепила пальцем липкую ленту, но Диего сказал:
– Порви бумагу – на удачу.
Блестящая желто-синяя подарочная бумага явно была дорогущая, рвать было жалко, но я послушалась и извлекла плоскую белую картонную коробку. От нее упоительно пахло чистотой и свежестью, как в торговом центре. Этот запах – запах Европы – заполнил весь салон. В коробке оказалась шелковистая футболка.
– Что это?
– Достань и увидишь.