Павлик стоял посреди комнаты, расставив ноги и склонив задумчиво голову, и впрямь ни дать ни взять легендарный литературно-телевизионный детектив, только трубки не хватало да еще корректного европейского макинтоша вместо ямщицкого тулупчика. Он уловил в полумраке мою усмешку, но произнес совершенно серьезно:
– Знаешь, этот щит в окне не случайно отодран, а потом так аккуратненько задвинут. И вообще у меня такое ощущение, что здесь недавно кто-то ошивался. Видишь, окурок. – Он указал лучом фонаря на обуглившийся слегка сигаретный фильтр и, как бы предвосхищая мои возражения, добавил: – Совсем свежий, смотри, даже не запылился. Кто-то тут бывает, старичок, кто-то сюда заходит совсем не по слесарному делу. Не по линии отопления.
– Какое уж тут отопление, – согласился я, – весь район давно к городской теплоцентрали подключен. Котельная пустует.
– Вот это мы и проверим, – Павлик распахнул дверь, – проверим, как она пустует. – Мы направились в темноту, следуя за круглым пятном луча, который упирался то в кирпичные мокрые стены, то в какие-то облезлые двери. За одной из них оказалась не котельная, а бывший угольный склад, тонкая пыль противно свербила в носу, мелкий уголь визгливо скрипел под ногами. Единственное окно этого помещения было прочно забрано кровельным железом.
Выбравшись в коридорчик, мы толкнулись в противоположную дверь. Вот тут уж и впрямь была некогда котельная, святая святых нашего перенаселенного жильцами дома, к этому подвальному помещению с первых дней промозглой осени были постоянно обращены красноречивые взоры. До сих пор помню, как начинала однажды, в сырой и ветреный вечер, клокотать в толстых допотопных трубах вода, и от ее клокотания светлели землистые соседские лица. А истопник Миша пускал нас иногда в свою заповедную обитель, и мы залезали на один из котлов, покрытый овчинным полушубком, и мы возились на нем, как щенята, испытывая неведомое чахлым городским детям блаженство деревенской лежанки. Пока я предавался воспоминаниям, Павлик детально изучал пространство, что-то трогал, чем-то гремел. Луч его фонаря прыгал по стенам, вырывая внезапно из тьмы то сплетения труб, то печные заслонки, то какую-то ветошь, мешки, брезент.
– Эврика, – тоном провидца объявил Павлик, – тут-то она ему и сказала... Иди, иди сюда, смотри, что и требовалось доказать.
В дальнем углу котельной, скрытая от меня вторым котлом, находилась дверь. Не такая, как прежние, не дощатая, не окованная жестью, а самая настоящая, цельнометаллическая, с тяжелыми четырехгранными рукоятками, посредством которых она должна была не просто запираться, но подгоняться, притираться, «задраиваться». Наивный «конец века», когда страховое общество «Россия» возвело наш дом с барскими, как тогда выражались, квартирами, не знал таких непроницаемых дверей, ими снабдила мирные здания нешуточная ядерная эпоха.
Павлик нажал на одну из рукояток и с напряжением толкнул дверь, она поддалась медленно, с металлическим ржавым скрипом.
– Прошу, граф, – торжественно, хотя и приглушенно, провозгласил Павлик, – вход – рубель, выход – два, как положено.
Мы шли по сравнительно чистому и сухому бетонному коридору, освещая дорогу фонарем, ступали тихо и осторожно, чтобы шаги не отдавались в гулкой пустоте, неожиданно я осознал, что это не просто подвал и не просто котельная, это уже особая среда, не зависящая от тех обыкновенных квартир с телевизорами и книжными стеллажами, которые расположены над нею. После двух-трех поворотов среди глухих стен и между плотно закрытых дверей я вдруг ощутил не то чтобы страх, но тягостное, навязчивое беспокойство.
Поразительно, так уже было однажды, лет двадцать, а может, восемнадцать назад. Мы с Павликом шли декабрьским вечером по нашей улице, и я испытал внезапно такую же вот неизъяснимую тревогу. Я догадался тогда, что причиной ей были назойливые, размеренные шаги, которые раздавались за нашими спинами. Вот ведь какое дело, улица была полна и встречного и попутного народу, и тем не менее как-то сразу сделалось очевидным, что шаги эти имеют к нам самое непосредственное отношение.
«Я тут двум фраерам на катке рыла начистил, – тихо сказал тогда Павлик, – к девчонкам нашим приставали. Так они, наверное, права качать пришли, не иначе».
