Игорь. - Мало ли какая бумага может находиться у такого типа, как Ник?» Подумав, Игорь не стал снимать полоску бумаги с сучка, черт его знает, что произошло с ней после нагревания. Может быть, она ядовитой стала! Тянуть с задуманным, а помимо всего прочего, Игорь еще просто-напросто тянул время, более не было причин. Он распахнул заднюю дверцу и, захватив Вову под мышки, выволок его на песок. Вова был тяжелым, как куль с мукой, и таким же безвольным, только замычал и всхрапнул пару раз погромче. Игорь и боялся, что Вова проснется, и в то же время тайно надеялся на это. Что бы он стал делать, если бы Вова проснулся, Игорь не знал - в голове была странная пустота и легкость вроде той, которую он испытывал в фазе полета при прыжке с десятиметровой вышки. Но Вова не проснулся.
Когда все было кончено и Игорь спустил труп своего напарника вместе с привязанным к его шее домкратом в реку, ноги у него так ослабели, что он был вынужден сесть на песок. А потом его бурно вырвало. Пошатываясь, он поднялся на ноги, доковылял до «Волги», упал на сиденье за рулем и захлопнул дверцу. Ключа в замке зажигания не было. Игорь было запаниковал, но тут же вспомнил, что после осмотра он положил ключи в нагрудный карман. Вытащив ключи, он выбрал нужный для зажигания и не сразу, дрожала рука, сунул его в гнездо. И тут Игорь, прежде чем умереть вслед за Вовой, стал свидетелем удивительного явления: ключ вдруг довольно мелодично запел примерно так же, как порою поют колеса трамваев на крутых поворотах, только не так громко. Несколько долгих секунд продолжалось это тревожномелодичное пение, а Игорь остолбенело пялился на приборную доску машины. А потом раздался приглушенный полувзрыв-полувспышка, шарахнулись прутья тальника, осыпая листья, взметнулся к небу песок, перемешанный с тончайшей сиреневой пылью, в которую обратился Игорь Занкевич. Вряд ли бы кто сумел заметить, что «Волга», предоставленная в распоряжение Игоря Горовым, не взорвалась, а смялась, схлопнулась, превратившись в шарик величиною с вишню, и что этот шарик, взлетев вертикально вверх, шаровой молнией метнулся со сверхзвуковой скоростью к Болоткам.
Сидя в «Волге», на которой в Болотки прибыли шеф со своим напарником, Горов ждал пробуждения Нетребы. Тот спал, положив руки и голову на руль автомобиля. Горову приходилось ждать, потому что он ввел Нетребе оптимальную дозу активатора вместе с тоником, чтобы еще до пробуждения устранить следы похмелья. Предстоял серьезный разговор, голова у Нетребы должна была быть свежей, а мысли гибкими, вот и приходилось терять время, видимо, добрых четверть часа. С определением оптимальной дозы активаторов всегда трудно, на оптимуме более всего проявляется человеческая индивидуальность, делающая невозможным точные расчеты. «Волга» стояла в гараже, где царил предвечерний, рембрандтовский полусвет. После того как Горов «засветился» перед Петуховым, следовало соблюдать осторожность, хотя, видит Бог, очень хотелось ему на свежий воздух, в беседку, где он проводил беседу с покойным уже Игорем. Погиб конечно же и блатной ресторанный Вова, которого Горову было жаль менее всего. Совесть у Горова была чиста. Он честно предупредил Игоря, что любое отступление от инструкций может стоить ему жизни. Времени на более тонкое программирование самоликвидации фантома «Волги» у него, к сожалению, не было. Итак, совесть у Горова была чиста. И тем не менее его путь к заветной цели был уже загажен тремя трупами. Горов думал об этом без дурноты и содрогания, как о неизбежном и привычном акте своей нелегкой профессии, и даже не с грустью или, скажем, с печалью, а с темной тоской. Как это в том забавном анекдотике об иностранце, пробирающемся через синонимические дебри русского языка? «Тоска - это не та тоска, из которой забор строят, а грусть. А грусть - это не тот грусть, что гриб и в лесу растет, а тоска». Да, грусть и тоска - близкие по общим контурам состояния души человеческой. Но как они разнятся тонкими переливами своих красок! Три трупа уже лежат на его трудном пути. «Всяк грех глаголет, но убийство вопиет». Кто это сказал так метко и так к месту? Кажется, Вебстер, один из той блестящей группы елизаветинцев, в число которых входил и сам Шекспир. Кстати, именно Вильям, великий Вильям Шекспир, придумал оправдание греху, сказанное устами короля Лира: «Я не так перед другими грешен, как другие передо мною». И разве это изречение не справедливо по отношению к тому, которого контрагенты называли Ником?
Когда Нетреба начал проявлять признаки пробуждения, Горов ему помог, дав вдохнуть толику доранта-активатора. Тот встрепенулся, тряхнул еще склоненной головой и некоторое время туповато смотрел на лобовое стекло и дверь гаража, рисовавшуюся за ним. Потом зевнул, краем глаза зафиксировал сидящего рядом с ним Горова и угрюмо спросил:
- Опять ваши штучки?
- Меры предосторожности, Гарри Тарасович, только и всего.
- У меня такое впечатление, что я напился… Вернее, что вы меня крепенько подпоили.
- Это недалеко от истины.
