Галицко-Волынская Русь полностью

Подобные представления восходят к глубокой древности. По понятиям первобытных людей, чужой есть всегда носитель разрушительных вредоносных сил, он воспринимается как опасный враг, от которого исходит угроза жизни, и поэтому общение с ним требует особых предосторожностей[2020]. Причем, в действительности «реальная вражда и воображаемый вред сплетаются в одном отрицательном чувстве к чужакам»[2021].

Из всего сказанного для нас важно отметить, что негативное отношение к чужому как к потенциально опасному и враждебному — это, прежде всего, эмоционально-чувственная, иррациональная реакция общественного сознания, продиктованная не столько реально существующей угрозой и необходимостью с ней бороться, сколько психически запрограммированным рефлексом страха и отторжения. А раз так, то спровоцировать ее можно искусственно, средствами эмоционально-психического воздействия.

В несколько смягченном виде смысловая оппозиция свой-чужой существует и оказывает свое действие в исторически более поздние эпохи. Сказывается она и в русском традиционном сознании с присущим ему негативным, настороженным отношением к инородцам, наделяемым сверхъестественными свойствами — необыкновенными размерами и силой[2022].

В представлении древнерусского человека город — это «уже освоенный и организованный микрокосм», отгородившийся от «еще не освоенного, во многом враждебного макрокосма»[2023]. Поэтому всякий чужой, посторонний вызывает к себе настороженное и опасливое отношение. Именно так, к примеру, поступают киевляне во главе с княгиней Ольгой по отношению к прибывшим в город древлянским послам. Последним, в частности, не позволяют сойти на землю, заставляя оставаться в ладье; озабоченность собственной безопасностью сквозит в вопросе Ольги: «Добри гости придоша?» и проч.[2024]

Для сознания древнерусских людей чрезвычайно характерно ревностное отношение к чистоте своего жилища в смысле его защищенности от проникновения чужих и потому заведомо враждебных влияний: с этой целью используется целый комплекс предохранительных и очистительных ритуально-магических мероприятий[2025]. С языческих времен живет в традиционном сознании русского народа «резкое различие между домовыми своим и чужим. Свой домовой большей частью добр и заботлив… К чужим родам и семьям, у которых свои пенаты и свой культ, домовой почти всегда питает неприязненное чувство, старается повредить их хозяйству и нарушить их мир. Чужой домовой — непременно лихой»[2026].

Мифологические представления подобного рода, очевидно, переносятся и на более широкий уровень общественных отношений своего коллектива, социальной группы, общины с чужим, посторонним миром и его представителями, предопределяя негативное восприятие всякого постороннего человека как потенциально опасного противника, имеющего тайные враждебные намерения, проводника чужого зловредного влияния. Не случайно в русском языке, как и других индоевропейских языках, понятие враг соотносится с понятиями чужой, потусторонний, находящийся на периферии[2027]. А между понятиями враг и чужой устанавливается жесткая смысловая зависимость, продиктованная представлением, «согласно которому чужой, чужестранец обязательно враг и, в корреляции к этому, враг — обязательно чужой, чужестранец. Причина этого всегда в том, что "рожденный вне" заведомо враг, что необходимо взаимное обязательство для того, чтобы между ним и моим "Я" установились особые отношения гостеприимства, которые невозможны внутри общины»[2028]. Неудивительно поэтому, что в славянских языках слово «гость» долгое время было двузначным и обозначало и друга и недруга[2029].

Предубеждение против всякого чужого могло распространяться и на своих, покидавших общину и пределы родной земли. В Древней Руси человек, побывавший за рубежом с целью получить там убежище и помощь, дома навсегда оставался под подозрением, поскольку «наши предки полагали, что такой человек не просто странный, но чужой, хотя бы и немного, но уже не свой»[2030]. В античные времена гражданин, покидавший пределы общины, возвращаясь назад, должен был пройти сложный ритуал очищения на границе своего города[2031]. Недаром и в Древней Руси над городскими воротами часто возводились церкви, именуемые надвратными[2032].