По понятиям древности, «все, что человек имел самого дорогого, тесно сливалось для него с отечеством. В нем он находил свое благосостояние, свою безопасность, свою правоспособность, свою веру и своих богов. Лишившись отечества, он вместе с тем лишался всего»[2045]. Последнее происходило еще и потому, что отечество в глазах человека традиционного общества «не есть только место его пребывания. Вне этих священных стен и за пределами своей родной земли он более не найдет для себя ни другой религии, никакого другого общественного союза. Нигде кроме своего отечества он не принимает никакого участия ни в обыденной, ни в правовой жизни…»[2046].
Насколько можно судить, все сказанное в немалой степени отвечало патриотическим идеалам древнерусского человека, нравственному значению понятия «отечество» (иногда выражаемому также термином «отчина»), потеря которого была невосполнимой утратой для человека, жизненной катастрофой. Лишенный отчего стола и изгнанный из Русской земли князь восклицает: «Мне отцины вь Оугрехь нетуть, ни въ Ляхохъ, токмо въ Рускои земли!»[2047]. Другой князь в ответ на приглашение перейти на княжение в Новгород заявляет: «Не могу ити изъ отчины своей…», поскольку князь «хотя страдати отъ всего сердца за отчн-ноу свою… хотя исполнити отечьствие свое»; вынужденный все же перебраться в Новгород, он с тоской думает о родине; «…то не могу никако же Рускои земле забыти»[2048].
Понятие «отечество» («отчина») по своему значению и важности стоит в одном ряду с понятием «жизнь». Лишиться отчин для князя и его дружинников значило лишиться жизней[2049]. Такое же смысловое значение заключало в себе понятие «изгой», употребляемое в Древней Руси в отношении покинувших родину иноземцев, а также людей, в силу разных причин отпавших от своего рода, общины или социальной группы[2050], т. е. той среды, к которой они принадлежали по рождению. Этимологически термин «изгой» восходит к глаголу
Подобно древним грекам и римлянам, о которых писал Н. Д. Фюстель де Куланж, жители Древней Руси наряду с осознанием общенародного единства и чувством общерусского патриотизма, особенно проявлявшегося в минуты всеобщей опасности, испытывали также острое чувство малой родины, местного патриотизма, связанного с отдельной землей, волостью, городом, местной гражданской общиной, В полной мере подобные представления развились в период политической раздробленности XII–XIII вв., когда само понятие «Русская земля» приобрело узкий, локальный смысл и стало связываться с территорией Среднего Поднепровья (Киевская, Черниговская и Переяславская земли)[2052]. Исследователи с достаточным основанием отмечают, что в этот период, наполненный беспрерывными междоусобными войнами, «патриотическая идеология получила локальный характер»[2053].
Говоря о преступлениях Игоревичей, боярин Володислав выставляет их еще и как пришельцев из чужой земли, из «Руси», по отношению к которой Галич и Галицкая земля мыслились особо. Более того, между «Русью» и галичанами нередко происходили кровопролитные столкновения, что, разумеется, не могло не вызывать известных опасений и подозрительности последних к «русским» князьям, ведь всего за несколько лет до описываемых событий с половцами и «Русью» ходил войной на Галицкую землю киевский князь Рюрик Ростиславич[2054].
Наконец, Кормильчич использует еще одно чрезвычайно действенное средство, до предела нагнетающее атмосферу эмоционально-психического возбуждения. Кульминацией его речи становится вопрос, звучащий подобно набатному призыву: «То за техъ ли (Игоревичей. —
С языческих времен понятие «душа» у восточных славян имеет значение
