И в первом, и во втором случае князь не подчинился решению веча, и вечникам пришлось с оружием в руках отстаивать свою правоту[930]. Княжеская сторона в итоге взяла верх — Изяслав и Владимирко вернули себе киевский и галицкий столы[931]. Сказался, видимо, известный недостаток политической зрелости вечевой общины, решимости до конца отстаивать свои интересы перед князем. Это в полной мере проявилось в колебаниях киевлян в оценке содеянного: «Мы уже зло створили есмы, князя своего прогнавше»[932]. Но победа князей не означала полного поражения общины, поскольку и в Киеве, и в Галиче «людье» добились от князя важных политических уступок. В Киеве это выразилось в переводе городского веча на новое место вблизи Софийского собора и княжеской резиденции[933], что символизировало вхождение веча «в круг высших институтов, направляющих течение общественной жизни»[934]. Галицкое вече также, несомненно, упрочило свой политический статус, заставив князя считаться прежде всего с интересами галицкой общины. И когда через год последовало новое вторжение врагов в пределы Галицкой земли, Владимирко Володаревич не рискнул более испытывать судьбу и остался с главными силами защищать Галич[935], укрепляя тем самым его значение как стольного города.
При всей очевидной схожести киевских и галицких событий, обусловленной общими для всех земель Древней Руси тенденциями политического развития и примерно одинаковым уровнем зрелости вечевой традиции Киева второй половины XI в. и Галича середины XII в., налицо также явные черты различия, отражающие специфику развития регионов. Остановимся на одной из них, на наш взгляд, особенно примечательной.
Изяславу Ярославичу, чтобы вернуть себе киевский стол, понадобилось искать военной помощи извне, так как никто в «Русской земле» такой помощи ему не оказал; только силами польского короля Изяслав смог добиться своего[936], что дало повод историкам обвинить его в национальной измене[937]. Галицкий же князь Владимирко при аналогичных обстоятельствах сумел обойтись, по сообщению летописи, силами собственной «дружины»[938]. Мы полностью разделяем мнение тех историков, кто видит в ней не просто отряд княжеских слуг, его ближайшее окружение[939], а войско, которое князь собрал по городам Галицкой земли, не желавшим подчиняться вечевому решению «старшего города», иначе говоря, — признавать старшинство Галича[940]. В отличие от Киевской земли, где административно-территориальная структура во второй половине XI в. уже прочно сложилась[941], а сам Киев опирался на многовековую традицию главного политического центра[942], «Червонная Русь» в середине XII в. переживала болезненный процесс перестройки старых административных связей: Галич, бывший теребовльский «пригород», постепенно получал значение «старшего города» земли, подчиняя своему влиянию и Теребовль, и Перемышль, и Звенигород[943].
Историки, давая оценку выступлению галичан против Владимирка и попытке поменять его на Ивана Берладника, высказывали различные предположения по поводу существовавших тогда отношений между галицким князем и горожанами, так или иначе сопоставляя положение дел в данной сфере, сложившееся в основных политических центрах Руси[944]. Согласно В. В. Мавродину, в Галиче произошло «восстание горожан, стремившихся отделаться от непопулярного и деспотического князя и пригласить на "стол" другого, связанного определенным договором, "рядом" и обязанного, по-видимому, править, прислушиваясь к голосу горожан, купечества в первую очередь»[945]. В. Т. Пашуто полагал, что галичане «въведоша» к себе Ивана Ростиславича как князя, «видимо полностью принявшего условия горожан»[946].
Подобные предположения не имеют никакой опоры в источниках и, надо думать, вытекают из достаточно распространенного среди историков представления о равнозначности в социально-политическом отношении галицких событий 1145 г. и известных киевских событий 1146 г.[947], в ходе которых «кияне» добиваются права принимать князя на киевский стол «на всей своей воле»[948], т. е. ставить перед князем-претендентом свои условия, обязательные для последнего[949]. Но то был результат длительной борьбы вечевой общины за право «вольности в князьях», итог длительного пути ее политического самоутверждения, занявшего почти столетие[950]. То же самое можно сказать и о вечевых общинах других волостных центров Древней Руси, в частности Новгорода[951].
