Лишь на первый взгляд может показаться уместным сближение Галицкой и киевской общины середины XII в., отождествление положения Ивана Берладника в Галиче и Игоря Ольговича в Киеве, Киевляне не захотели быть у Ольговичей, «акы в задничи», — и никто, и ничто не смогло принудить их к этому[952]. Галичане же, как ни стремились отделаться от «непопулярного и деспотического» Владимирка, как ни хотели иметь у себя «популярного в народе» Берладника[953], ничего не смогли добиться. Должно было пройти еще не одно десятилетие, прежде чем галицкая община смогла политически усилиться и организационно окрепнуть настолько, чтобы воплотить в жизнь свое стремление свободно распоряжаться судьбой княжеского стола, научиться защищать и отстаивать свою волю[954]. Пока же мы имеем все основания говорить о несомненных чертах сходства галицкой общины 40-х годов XII в. и киевской 60-х годов XI в., что и проявилось в рассматриваемых нами событиях.
Еще одним обстоятельством, роднящим в социальном плане выступление галичан против Владимирка и киевлян против Изяслава, является общий в обоих случаях характер летописных известий. Киевляне и галичане выступают на страницах летописей единой недифференцированной в социальном и ранговом отношениях массой. Это — «кыяне», «галичане», «людье»[955]. Рассуждения историков о могущественных боярах и боярских партиях, манипулирующих простыми людьми в собственных узкокорпоративных интересах[956], в данном случае лишены достаточного основания[957]. Из массы горожан, выступивших тогда против князей, очень трудно вычленить кого-либо и представить особо, в частности, проследить за действиями общинных лидеров, бояр, кто должен был стать в авангарде движения, будучи инициатором тех или иных мер, того или иного решения общины.
Между тем, с течением времени картина начинает меняться. В сообщениях летописей о киевских событиях 1113 и 1146 годов, равно как и галицких 1170 (1173) и 1187–1190 годов община, по-прежнему сохраняя социально-политическое единство[958], представлена уже более широким набором социальных терминов, свидетельствующим о формировании определенных ранговых различий среди ее членов. Наряду с прежними терминами: «кыяне», «галичане», «людье» появляются новые: «мужи», «лепшие мужи» и «бояре»[959], фиксируются имена наиболее видных деятелей общины[960]. Все это есть свидетельство дальнейшего развития общины, развития и укрепления ее внутренней организации, что выразилось в росте политической мобильности городских жителей, в стремительном превращении веча в доминанту политической жизни.
Возвращаясь к киевским событиям 1068 г. и галицким 1145 г., мы можем только угадывать по некоторым косвенным признакам участие в них людей, выполнявших роль, объективно соответствующую роли бояр — лидеров общины, инициаторов вечевого решения о замене проштрафившихся князей и затем, после поражения общины, расплатившихся жизнью за содеянное всей общиной. Сын Изяслава Мстислав, войдя в Киев, «исече кияны, иже беша высекли Всеслава числом 70 чади, а другыя слепиша, другыя же без вины погуби, не испытавъ»[961]. Конечно, нельзя согласиться с мнением Π. П. Толочко, что «под термином "чадь" или "нарочитая чадь" в летописи всегда имеется в виду дружина или вооруженная личная охрана князя, боярина»[962]. В данном случае термин «чадь» употребляется по отношению к «киянам»: «исече кияны числом 70 чади».
Сам этот термин, неоднократно встречающийся в памятниках старославянского и древнерусского языка, был весьма многозначен и мог означать людей вообще или какую-то группу людей (друзей, детей, младших родственников, слуг), состоявших под чьей-либо властью, опекой, покровительством в широком смысле (как частный случай из этого — княжескую или боярскую дружину)[963]. Называя казненных киевлян «чадью» (подразумевая, очевидно, принадлежность этой «чади» к Изяславу), летописец, видимо, имеет в виду то, что киевляне выразили вернувшемуся из Польши князю свою полную покорность: «Изяславу же идущю къ граду, изидоша людье противу с поклоном, и прияша князь свой кыяне»[964].
В Галиче наблюдается такое же положение. Владимирко, силой оружия заставивший галичан покориться, «многы люди исече, а иныя по[казни] казнью злою»[965]. Термины «люди» и «чадь» в приведенных текстах не дают представления об общественном положении казненных, так как относятся к горожанам вообще и могут быть применимы к любой группе и части свободных общинников (за исключением, разве что, княжеской дружины)[966]. Политическая же роль этих людей достаточно ясна — они лидеры набирающей силу вечевой общины, наиболее активные участники и предводители или, как говорит летописец, «начальники» веча.
