Впрочем, и новые правители нижнедунайских городов продержались там недолго. Об этом можно судить по известию византийского историка Иоанна Киннама, относящемуся к 1165 г. Рассказывая о приготовлениях к войне с венграми императора Мануила I Комнина, историк сообщает: «В то же время и Владислав, один из династов в Тавроскифской стране (т. е. русских князей. —
Чем объяснить подобную политику византийского правительства в отношении русских князей и выходцев из Руси вообще? Ответ на этот вопрос можно почерпнуть из материалов исследований В. Г. Васильевского, посвященных отношениям империи с печенегами второй половины XI в. Начиная с указанного времени, византийские власти усиленно поощряли переселение на правый берег Дуная оседлого населения, убегающего от разных жизненных невзгод. Эти меры были продиктованы необходимостью создать на собственной границе более или менее надежную опору в борьбе с вышедшими из-под контроля кочевниками, — прежде всего, печенегами, переселившимися на территорию, подвластную Византии еще в конце 1040-х годов[1036].
На Руси, надо сказать, хорошо знали об усилиях византийцев по обустройству дунайского пограничья и с готовностью относились к возможному переселению «в Греческую землю». Именно так, как представляется, следует понимать слова киевлян, адресованные возвращавшемуся в 1069 г. с польскими войсками Изяславу Ярославичу, намеревавшемуся расправиться с виновниками своего изгнания: горожане предупреждают князя, что, если он не откажется от своих намерений, то «зажегше град свой, ступим въ Гречьску землю»[1037]. С этим известием следует сопоставить пророчество некоего волхва, помещенное в Повести временных лет под 1071 годом: «В си же времена приде волхвъ, прелщенъ бесомъ; пришедъ бо Кыеву глаголаше, сице поведая людемъ, яко на пятое лето Днепру потещи вспять и землямъ преступати на ина места, яко стати Гречьскы земли на Руской, а Русьскей на Гречьской, и прочимъ землямъ изменитися»[1038].
Нижнее Подунавье, куда грозились перебраться киевляне, воспринималось на Руси как «Греческая земля», на месте которой, по предсказанию волхва, должна «стать» «Русская земля», т. е. поселиться русские люди. Приходится признать, что это пророчество доморощенного оракула исполнилось, если, конечно, согласиться с локализацией летописной Берлади на Нижнем Дунае, а в берладниках видеть переселенцев из русских земель. Важным доказательством последнего служат слова владимиро-суздальского князя Андрея Боголюбского, которые он велел передать опальным Ростиславичам в 1174 г.: «"Не ходите в мое воли. Ты же, Рюриче, поиди въ Смолньскъ къ брату, во свою отчиноу" А Давиду рци: "А ты поиди въ Берладь, а в Руськои земли не велю ти быти"»[1039].
Как видим, Берладь, в понимании владимирского князя, лежала за пределами Русской земли. В то же время, хорошо известно свидетельство Слова о полку Игореве, дважды подчеркивающего, что во времена княжения Ярослава Осмомысла (т. е. во времена самого Ивана Берладника) Галицкая земля простиралась вплоть до Дуная: Ярослав княжил, «затворивъ Дунаю ворота», «суды рядя до Дуная»[1040]. Следовательно, и пределы Русской земли на Юго-Западе ограничивались нижним течением Дуная. Земли берладников, не подвластные русским князьям, где находили пристанище разного рода беглецы и изгнанники, «выгонцы», как выражается несколько позднее Галицко-Волынская летопись[1041], должны были лежать южнее, скорее всего, за противоположным дунайским берегом.
