— Но ведь прямым следствием любви Христовой является проявление великодушия и всепрощения. Они есть способность любви не позволять появляться в душе злым чувствам. Господь велит отпускать вины до «седмижды семидесяти раз». «Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших». Как же…?
— Всепрощение? Вы уверены, что это из Писания? — Коркоран изумлённо поднял вверх красивые брови. — Я там таких слов не встречал. Ну, да неважно. Я внимательно вгляделся в себя, отец Доран. Я принимаю людей такими, какие они есть, никого не воспитываю, не поучаю, не осуждаю, не имею ни малейшего стремления кого-то подчинить себе, навязать свою волю или кого-то использовать. Всего этого достаточно, чтобы ни к кому не испытывать неприязни и не обижаться на чужие выпады. Лишь одно существо я осознал как своего врага. Примирение невозможно. Антагонизм слишком глубок…
— Надо понять, а если поймёшь человека, не будешь держать зла. Прощение прощающему ещё более необходимо, чем тому, кого прощаешь, ведь привязанность ко злу делает несвободным. Вы даже не пытались понять его?
— Отец Доран… — Коркоран смотрел на священника с добродушной усмешкой, — вы сказали, что я заинтересовал вас. Почему?
Доран с удивлением покосился на Коркорана. Этот человек задавал слишком прямые вопросы. Но ведь он и сам был, казалось, искренним… Казалось?
— Вы… необычны. От вас исходят токи странной силы…
— А какой, по вашему мнению, враг может быть у такого, как я?
Доран задумался.
— Как своих врагов я осознаю только присных дьявола в образах человеческих. Их философия — омерзительна, их деяния — претят мне, их мысли — пошлы и неприемлемы. Не уговаривайте меня возлюбить их, а то приведёте в геенну. К тому же враг — это и тот, кого не любишь ты, и тот, кто не любит тебя. Но меня трудно оскорбить. Обидеть меня и тем самым стать моим врагом можно, лишь задев то, что для меня свято, но до моих святынь человеку толпы просто не дотянуться. Они даже не подозревают об их существовании. За тех же, кто ненавидит меня, я ни в ответе. Хотя я заметил, что иногда я не могу простить как раз тех, кто
Доран набрал полные лёгкие воздуха, выдохнул и — ничего не ответил. О своём подозрении на счёт Коркорана, возникшем после услышанного разговора Кэмпбелла и Стэнтона, он спросить не мог. О подобном спросить было невозможно. Сила и мощь этого молодого мужчины, казалось, не допускали суждений, которые невольно возникали сами при взгляде на мистера Нортона.
Но двести тысяч фунтов за эти очень красивые глаза?
Солнце тем временем поднялось над лесом, оба почувствовали голод и решили перекусить. Доран заметил, что его сотрапезник совсем непритязателен в пище, однако ест с аппетитом, наслаждаясь даже вкусом простой ветчины. Неожиданно Коркоран спросил, как оказались здесь гости его сиятельства? Узнав подробности приезда приглашённых, воспринял сведения о мистере Нортоне, приехавшем со своею сестрой как гость мисс Хэммонд, достаточно равнодушно, проявив некоторый интерес к гостям кузена. Самому священнику показалось, что для Коркорана присутствие в имении друзей Стэнтона тоже стало не самым приятным сюрпризом.
Долгое время они обменивались впечатлениями об Италии, бывшей для обоих «а land flowing with milk and honey»1, говорили и о книгах, и Доран снова поразился верности и живости суждений своего спутника. В итоге в Хэммондсхолл они вернулись ближе к обеду, и тут же выяснилось, что их исчезновение на всё утро и половину дня вызвало раздражение девиц и спровоцировало странный всплеск хандры мистера Нортона, который отказался от завтрака и провёл весь день на берегу озера в одиночестве.
После обеда Коркоран около трёх часов пробыл с дядей, играя на бильярде и развлекая его рассказами о Европе. Присутствующий здесь же отец Доран отметил, что он ни разу не навёл разговор ни на что, касающееся Хэммондсхолла, но совершенно определённо сказал, что уже в конце августа намерен вернуться в Италию.
Несколько раз их прерывали. Затянувшаяся беседа вызвала беспокойство мистера Стэнтона, и он дважды под разными предлогами заходил в бильярдную. А вскоре после него интерес игре на бильярде неожиданно проявила и мисс Хэммонд. Всё это ничуть не обеспокоило мистера Коркорана, который вечер до ужина провёл за книгой, а время после ужина посвятил прогулке в одиночестве, незадолго же до полуночи, пожелав присутствующим спокойной ночи, отправился спать.
Он усугубил озлобление Клэмента Стэнтона и разочарование мисс Софи упоминанием о том, что и завтра намерен встретить рассвет на Лысом Уступе. И снова пригласил с собой отца Дорана, если, конечно, тому не в тягость вставать чуть свет. Священник любезно поклонился, и тут вдруг поймал на себе взгляд мистера Нортона, исполненный откровенной злобы. Доран почти ощутимо содрогнулся — от удивления и испуга. Это был не испуг робости и минутной потери мужественности, но страх души, столкнувшейся с бесовским искусом. Доран быстро пришёл в себя, но произошедшее многократно усугубило его отвращение к мистеру Нортону.
