Покойный лежал между двумя кенкетами с горящими свечами и был единственным, кто подлинно пребывал в покое, — впрочем, кроме того, кого он сам обвинял в своей смерти. Мистер Коркоран, лениво развалившись на софе, наигрывал на скрипке нечто фантазийное, скорее аmoroso е lusingandо, чем funebre е doloroso, временами прерывая импровизацию и дегустируя роскошный французский коньяк. Он ничуть не избегал ни отца Дорана, ни его сиятельства, напротив, как замечал Доран, старался успокоить графа, потрясённого смертью столь молодого человека и сопровождающими её обстоятельствами.
По случайной реплике хозяина поместья Коркоран понял, что Доран рассказал милорду Хэммонду о склонностях юноши, и потому в своих утешениях был откровенен.
— Дядюшка, не расстраивайтесь. Порадуйтесь верности Слова Божьего. Сказано же: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость, и души делающих это истреблены будут из народа своего». Это Левит, глава, если мне не изменяет память, восемнадцатая.
Но милорд Хэммонд был подлинно убит смертью своего гостя.
— Господи, мы смертны, да. Вторжение недугов, смерть близких — всё вещает о конце, но… он был так молод, Кристиан, ведь он был так юн. Так страшно, когда умирают молодые, — граф никак не мог прийти в себя.
Коркоран только пожал плечами, а ближе к полуночи пожаловавшись, что у него слипаются глаза, направился в спальню. Сестра же мистера Нортона была совершенно безутешна, и её рыдания были слышны даже в курительной. Доран ужасался, вспоминая, как всего два часа назад девица хотела отправить тело брата в Лондон, с тем, чтобы самой влезть под одеяло к Коркорану. Теперь братец не смог бы ей помешать. И отец Доран не мог отрешиться от мысли, что рыдает юная леди исключительно от обиды и злости на подругу, выпроводившую её из Хэммондсхолла. Все эти мысли заставляли его поморщиться. К тому же он просто нервничал. Сейчас, когда за окнами стемнело, при одной мысли, что в холле стоит гроб с телом того, кто ещё вчера утром сидел с ним за одним столом, его словно замораживало.
Заметив его состояние, граф посоветовал ему идти спать — день был тяжёлым, он просто устал. Доран медленно проследовал по коридору к себе, но в гостиной услышал голоса. Это были Чарльз Кэмпбелл и Гилберт Морган. Они говорили достаточно громко, и именно в их неспешном разговоре снова прозвучало слово «чертовщина».
— Который это по счёту труп на пути нашего красавца, Чарли?
— Кто же их считал? И заметь — его даже не обеспокоили.
— А с чего его беспокоить? Он, как всегда, ни в чём не виноват. Ланселот на белом коне и в белом смокинге. Рыцарь без страха и упрёка.
— Чертовщина.
— Ты уверен, что этот содомит ринулся вниз по собственной воле? Или все же случайность?
— В такие случайности верится с трудом, Берти. Он был без ума от Коркорана, ходил вокруг, как кот вокруг сметаны, облизывался и грезил. Его сиятельство побледнел, когда говорил с племянничком. Об заклад бьюсь — он покончил собой и записку наверняка оставил.
— Не исключено…
Доран снова поморщился. Придя к себе, обессиленный и вымотанный, он снова сел в кресло и уставился в каминное пламя. Вина… Он привык брать на себя свою вину — в искушениях, слабости, малодушии. Попытка убежать от вины провальна. Более того, желающий избавиться от неё, теряет бесценную возможность осуществить себя, стать человеком.
Но ему никогда не возлагалась на плечи
Он торопливо поднялся — и поспешил в апартаменты Коркорана, дважды едва не споткнувшись о ковёр, внутренне трепеща и содрогаясь. Он был уверен, что Кристиан в гостиной, но там никого не было. Неожиданно Доран вздрогнул — ему почудилось змеиное шипение. Он распахнул дверь в спальню — и замер. Шипение издавала портьера, которую сквозняком затягивало в распахнутое окно — в гардеробной тоже был раскрыт ставень. Штора после медленно опадала, шурша о подоконник.
В тусклом свете ночника мистер Коркоран вовсе не предавался угрызениям совести и не терзался чувством вины. Он, сбив одну из подушек на пол, лежал на постели. Голова его была запрокинута, мерное дыхание плавно вздымало безволосую грудь, на которой на серебряной цепочке темнел большой резной крест. Доран видел такие в Риме.
Шельмец спал сном праведника, тихо посапывая!
Впрочем, спать ему оставалось совсем недолго — в растерянности Доран задел столик у кресел, и стоявший на нём поднос с фруктами и чашкой шоколада издал резкое бренчание. Коркоран раскрыл глаза и чуть привстал на постели, напряжённо озирая сонными глазами источник шума.
Разглядев Дорана, он снова откинулся на подушке.
