Особой проблемой, с которой пришлось иметь дело Дмитрию Язову, стала дедовщина. Через полгода после его назначения министром журнал «Юность» опубликовал повесть Юрия Полякова «Сто дней до приказа» — в ноябрьском номере. В ней, еще весьма осторожно, повествовалось о том, что на официальном языке называлось «неуставными взаимоотношениями». Но поскольку все предыдущее время армия была вообще вне зоны критики и ни про какую дедовщину писать было невозможно в принципе, она имела ошеломляющий эффект. Более жесткая повесть Сергея Каледина «Стройбат» под влиянием военной цензуры была промаринована вообще до весны 1989 года, когда она и появилась в «Новом мире» в апрельском номере. В феврале 1987 года рядовой Артурас Сакалаускас расстрелял восьмерых человек — в основном сослуживцев, в вагоне поезда, в котором они конвоировали зэков. Так он ответил на беспрестанные издевательства старослужащих. Сакалаускас служил во внутренних войсках и, таким образом, формально Минобороны не подчинялся, а входил в систему МВД, однако этот случай стал в конечном счете известным общественности и начал с 1988-го раскручиваться в печати как свежее и вопиющее проявление дедовщины.
Советская армия где-то с рубежа 1960–1970-х годов фактически уже не контролировалась командованием. Точнее, государство могло загнать призывников на службу и держать их там два года (на флоте — три). Но вот то, что с ним происходило в армии, зависело по большей степени уже не от командиров. Вооруженные силы представляли собой некое подобие тюрьмы, или, как говорили тогда, «зоны», когда под формальную иерархию была встроена куда более эффективная и неотлучная иерархия неформальная. Как на «зоне» все определяли паханы с их уголовными законами, так в армии повседневную жизнь солдат определяли подобные криминальные понятия, базирующиеся на продолжительности службы. Говоря более поздним языком, в воинских частях жили не по уставу, а по понятиям.
Причин того, что армия вышла из-под контроля и, по сути, представляла собой уголовную «зону», много. Это и закрытость ее от гражданского контроля, и криминализация советского общества в целом после действий власти в 1920–1950-е годы, когда через тюрьмы и лагеря прошли десять миллионов человек, да и в последующие годы сохранялось очень высокое число заключенных. В 1986 году на 100 тысяч населения приходилось 847 зэков, что в 18,4 раза больше, чем в Японии, и в 11 раз больше, чем в Швеции. За решеткой находились два миллиона 357 тысяч человек. Школы, ПТУ, дворовые компании являлись рассадниками криминальной субкультуры. В армии резко упала дисциплина офицерского корпуса и росла его безответственность, процветал — как и по всей стране — алкоголизм, к которому постепенно добавлялась наркомания.
Дедовщина заключалась не только в переваливании работы на младшие призывы, но и в возможности самого изощренного издевательства, при почти полной невозможности найти защиту, поскольку неуставные отношения молчаливо поощрялись офицерами, которые таким образом облегчали себе прохождение службы, перекладывая функции организации повседневной жизни на «дедов». Другой причиной было то, что военнослужащие занимались бóльшую часть времени не боевым дежурством или обучением воинским специальностям, а поддержанием жизнедеятельности — уборкой помещений, выполнением иных хозяйственных дел, от которых, естественно, хотелось увильнуть. Имелось несколько сотен тысяч стройбатовцев, которые вообще не брали в руки оружия, и именно у них дедовщина достигала наиболее людоедских форм. Ежегодно морально и физически калечились и мучились миллионы призывников. С началом массового призыва студентов на воинскую службу в середине 1980-х их родные и близкие стали ужасаться рассказам вернувшихся, зверства дедовщины теперь напрямую коснулись детей московских интеллигентных кругов, что, вкупе с первыми шагами гласности, привело к началу давления, в первую очередь в столичных кругах, на власть с требованием что-то сделать.
Дмитрий Язов, будучи ментально человеком старой формации, не очень-то понимал, о чем идет речь и что от него требуют. В его представлении, как и в представлении генералитета и офицерства того времени, особенной проблемы вообще не существовало. Считалось, что виноваты во всем хлюпики и маменькины сыночки, которые не способны дать сдачи и постоять за себя. В силу особенностей мировоззрения советского начальства системность дедовщины, ее всеохватность и неотвратимость не воспринимались. Ее просто не видели как укоренившийся институт, ибо если признать, что армия управляется не командирами, а «дедами», что устав не значит ничего, то следовало бы расписаться в своем полном бессилии и никчемности. Впрочем, все то же самое происходило в советском обществе повсюду, жизнь шла не по законам или постановлениям партийных съездов, просто в армии эта двойственность приобрела наиболее острые и вопиющие формы.
