Так что с самого начала ГКЧП Дмитрий Язов пребывал в угнетенном состоянии духа. Как министр обороны, он не мог не видеть стремительно развивающегося развала державы. На части совершали нападения, воровали оружие и боеприпасы, в республиках Прибалтики фактически игнорировали призыв, войска выводились из Восточной Европы, и этот вывод был скорее похож на бегство. Но как советский офицер он был воспитан в традициях безусловного повиновения партийным органам, которые возглавлял Михаил Горбачев. Никаких политических решений генералы принимать приучены не были. К тому же годы перестройки научили Язова, что СМИ и общество скорее на стороне его противников. Ладить с ними он так и не научился и побаивался их — и перестроечной прессы, и солдатских матерей, и экологических активистов, закрывавших ядерные полигоны. В итоге в решающие дни во главе вооруженных сил, когда требовалось принятие четких, продуманных решений, железная воля, оперативность и уверенность в себе и своих действиях, оказался пожилой, усталый, растерянный человек. Это обстоятельство роковым образом сказалось на ходе событий.
Собственно активная деятельность Дмитрия Язова началась еще 18 августа, когда в восемь утра он собрал руководителей министерства и проинформировал их о предстоящих действиях. Наступившей ночью он практически не спал. Полчетвертого утра 19 августа он провел новое совещание и через полчаса дал команду на ввод в Москву Таманской мотострелковой и Кантемировской танковой дивизий. Бригада спецназа ВДВ получила его команду — взять под защиту «Останкино», а Тульская дивизия ВДВ — выдвинуться на аэродром Тушино. Также он поручил главкомам ВДВ и ВВС Грачеву и Шапошникову перебросить в Москву Болградскую дивизию ВДВ. Тут выяснилось, что никакой дружной команды в Минобороны сформировано не было. С первого же дня ГКЧП Павел Грачев и Евгений Шапошников начали саботировать его распоряжения и вести свою игру. Грачев позже вспоминал, что, созвонившись, они приняли решение не торопиться выполнять приказы, и, даже исполняя их, ухитрялись намеренно создавать путаницу и неразбериху, например, высаживая батальоны разных полков вперемешку, чтобы нельзя было их с ходу задействовать.
В то же утро от Дмитрия Язова ушла шифрограмма о приведении всех войск в повышенную боевую готовность. Министр обороны был в ГКЧП обладателем контрольного пакета акций, как располагавший наиболее значимым силовым ресурсом. Однако его роль свелась к роли пассивного наблюдателя. Пожилой маршал откровенно не знал, что делать, и метался, словно ища совета. Страх все сильнее подавлял его чувства. Приглашенный для разговора Шапошников давил на него, настаивая на том, чтобы министр порвал с ГКЧП. В ночь с 20 на 21 августа Язов отдал команду начать отвод войск от Белого дома (когда и погибли три человека из числа его защитников).
К нему, как к обладателю силы, способной переломить любое сопротивление, с утра приехали остальные члены ГКЧП. Язов для себя уже все решил, Пиночета или Франко из него не получилось. Он сказал прибывшим, что коллегия Министерства обороны высказалась за вывод войск. После ареста на допросах он показывал:
«— …Бакланов возмутился, зачем, дескать, в таком случае надо было начинать? „Что ж, мы начали, чтобы стрелять?“ — спросил я и сказал: „Умели напакостить, надо уметь и отвечать…“
Вопрос:
— Как он реагировал на это?
Ответ:
— Бурно. Все реагировали очень бурно.
Вопрос:
— Как Вы думаете, в чем заключалась миссия приехавших?
Ответ:
— Уговорить меня продолжать действовать.
Вопрос:
— Кто конкретно призывал к этому?
Ответ:
— Крючков призывал, говорил, что не все потеряно, что нужно вести какую-то „вязкую борьбу“. Тизяков, несколько нервничая, высказал в мой адрес целую тираду: „Я… воевал, прошел фронт. У меня нет никого. Только приемный сын. Он один проживет. Я готов на плаху. Но то, что Вы, Дмитрий Тимофеевич, сделали, — это подлость…“
Прокофьев начал: „Я провел совещание, обнадежил людей, а Вы предаете…“ Спрашиваю: „Ну, хорошо, скажи, что делать? Стрелять?“… Предложил лететь к Горбачеву. „Другого выхода нет, не понимаете, что ли?“ — спрашиваю их.
Кто-то вспомнил о Лукьянове, дескать, надо с ним обсудить обстановку. Я Крючкову говорю: „Вы все знаете, кто где находится. Звоните ему…“ Ну, в общем, переругались. Подтверждаю слова Ельцина: „Как пауки в банке“. Прокофьев все петушился: „Дайте мне пистолет, я лучше застрелюсь…“
Когда приехал Лукьянов, я сказал ему, что решил лететь к Михаилу Сергеевичу. Крючков стал ссылаться на то, что он договорился с Ельциным выступить на сессии Верховного Совета России. Я ему говорю: „Ты можешь выступать, а мы полетим. Только напиши записку, чтобы Горбачеву связь включили“. Крючков в ответ: „Я тоже полечу“…
Когда все ушли, я пригласил начальника Генерального штаба Моисеева, оставив его за себя…»
