О психологии мальчишек того времени свидетельствует литературовед и высокопоставленный советский чиновник Юрий Яковлевич Барабаш, живший в то время в Харькове и бывший на полгода старше Бакланова: «Как миллионы моих современников, в частности, ровесников, я был насквозь облучен Системой — ее мифологемами, „новоязом“, „нравственными“ понятиями и нормами (помню, в конце 1930-х мы, второклассники, старательно замазывали чернилами в учебниках портреты „врагов народа“ — вчерашних „вождей“ и „героев“-маршалов). Десятилетний мальчишка, я воспринимал войну и оккупацию, вопреки всем ужасам и голоду, в романтически-пионерском духе: прятал за диваном портрет товарища Сталина, а на расклеенных всюду плакатах с изображением „Гітлера-визволителя“ („освободителя“) где только было возможно (и не без риска) исправлял „визволителя“ на „вывозителя“ — акция детского протеста против насильственного вывоза людей в Германию; жгуче ненавидел соседа-полицая (впрочем, и впрямь отброса и пьянчужку) и презирал „немецких овчарок“ — девушек, гулявших с немцами. Был не прочь при случае стащить у зазевавшихся немцев буханку хлеба или кусок колбасы — правда, подстегиваемый, не стану врать, отнюдь не только патриотическими чувствами… А между тем окружающая подоккупационная реальность была несравненно более сложной, мало похожей на то, о чем еще год тому назад мы пели в популярной песне „Если завтра война…“: мол, „как один человек, весь советский народ“… Мне, по правде говоря, не довелось наблюдать „триумфального“ вступления немцев в Харьков, видеть на улицах „тысячи“ охваченных радостью людей, о чем вспоминал Ю. Шевелев; какой уж там „триумф“, какие „тысячи“ — улицы города, в том числе и центральная, Сумская, по которой якобы „харьковчане гуляли… в праздничных одеждах“, на самом деле были безлюдны, кто не уехал, не погиб, кто не грабил магазины и склады, тот прятался в подвалах и погребах, безраздельно господствующей была атмосфера страха, неуверенности, тревожного ожидания. Однако часть — и немалая — правды заключается также в том, что, как вскоре обнаружилось, в городе оставалось какое-то количество тех, кто, по крайней мере на первых порах — это важно подчеркнуть, — воспринял приход вражеской власти, так сказать, амбивалентно, выжидательно, а то и с робкой надеждой на лучшее. Люди, оказавшиеся в оккупации, были совершенно разными по положению, национальности, биографиям, политическим взглядам и житейским интересам. У кого-то (у многих) обострилась боль памяти о сталинских репрессиях, гибели без суда и следствия близких людей; кто-то лелеял надежду на возвращение „доброго старого времени“ и отнятой революцией собственности — земли, торговли, дома; один бежал служить в полицию, а то и зондеркоманду; другой „просто“ выдавал соседа-еврея, даже не задумываясь, что тем самым обрекает его на гибель, хотя о массовых расстрелах еврейского населения в районе Харьковского тракторного не знали только младенцы; некоторые поначалу вполне добровольно, даже охотно, ехали на работы в Германию (дескать, все-таки „Европа“!) — жандармские облавы на улицах, крики и слезы отловленных, растерянно-испуганные лица в зарешеченных оконцах теплушек — это было потом. Пока же превалировало старое как мир житейское правило: „хай гірше, аби інше“, ибо хуже не бывает; главным для некоторых был сам факт освобождения от большевизма, к нему каждый или почти каждый из этих некоторых имел свой материальный, моральный, политический счет, а то и все три вместе».
Упомянутый Юрий Шевелев был известным коллаборационистом, активным сотрудником издававшейся немцами газеты «Нова Україна». Парадоксальным образом оккупанты начали усиленно возрождать украинофикацию, подобную той, что насаждалась в 1920-е годы, но от которой отказались в начале 1930-х. Почти полностью русскоязычный Харьков стали переводить опять на украинский язык. Другой коллаборационист, а до того известный украинский советский писатель Аркадий Любченко записывал в дневнике в декабре 1941 года: «Вчера ко мне приходит в редакцию (упомянутой газеты „Нова Україна“. —
