„На украинском языке?“ — спрашиваю его. „Нет, на русском“. — „Ну, тогда не надо“. — „Как? Почему же? Позвольте? Из-за языка?“ — „Ну, а если бы вы принесли, к примеру, в Петрограде работу на украинском языке, то у вас ее разве взяли бы?“ — „Нет. Но там ведь языка украинского не знают“. — „А мы здесь русского языка не знаем. Понимаете? Не знаем!“ Он вытаращил на меня глаза, покраснел. Вижу — кипит, аж губы у него дрожат. Наконец говорит, что он уважает украинский язык, что его мать — украинка. „А вы кто по национальности?“ — спрашиваю. — „Я — мне все равно… быть русским или украинцем“. Тогда уже я вскипел: „Вы, значит, интернационалист, а пишете против большевиков? Вы не знаете сами, кто вы! Сидите на двух стульях, ходите двуликим Янусом! Ну, это, в конце концов, дело ваше. А мы хотим иметь дело с откровенными людьми, которые себя хотя бы немного уважают“».
Напомним, «откровенный» автор дневника сам был хамелеоном, приспосабливавшимся к сменявшимся порядкам. Но нравы после 1917 года были такие, что от людей требовалось постоянно держать нос по ветру ради выживания. Юный Алик Бакланов — как его звали во дворе — пережил множество идеологических перемен, причем в том возрасте, когда они уже остаются в памяти. До 1941 года он жил под мощным воздействием советской пропаганды (но, живя подолгу у бабушки в деревне, он не мог не соприкасаться и с традиционной системой ценностей, которую еще не успели искоренить). Осенью того же года окружающая его система ценностей повернулась на 180 градусов, началась нацистская пропаганда и, одновременно, украинизация населения, перевод газет и обучения на украинский язык. В 1943-м школьники Харькова, начавшие учебный год под приветствия Гитлеру, четырежды поменяли ориентиры и начали новый уже под восклицания в честь Сталина.
Но главным все-таки была не официальная идеология, хотя и она оказывала немалое влияние на умы подрастающего поколения, а реалии военной жизни, оккупационной и послеоккупационной. Для многих харьковчан, не исключая и детей, единственным средством выживания оставалась мелкая торговля, «менка», как ее называли, поскольку население перешло к натуральному товарообмену. Олег не был исключением и в 11–12 лет торговал «трофейными» немецкими сигаретами на базаре. Инвалид-фронтовик, отец его товарища, «часто давал нам круглые немецкие пачки сигарет, и мы их продавали в розницу у кинотеатра в парке имени Горького и за это имели свою долю: десять штук из сотни были наши. Мы пошли в школу, и там „боговали“, так как были старше своих одноклассников, поопытней и наглей». Еще раньше, «чтобы не подохнуть с голоду, приходилось чистить сапоги у немцев, выискивать по городу брошенные вещи и менять их на продукты в окрестных деревнях». Помимо еды, надо было заботиться и об отоплении, Бакланов вспоминал: «А в те дни оккупации, помню, мы топили буржуйку, спасаясь от лютой стужи, непоправимо испорченными в бомбежке остатками книг, мебелью из брошенных домов — дров у нас не было».
Мальчишки военной поры взрослели гораздо раньше, и это было тем жизненным преимуществом, которое нес с собой в будущее Олег Бакланов. Но люди того поколения потом не могли найти общий язык с более молодыми, поскольку привыкшие к постоянному самоограничению, к существованию на грани выживания, они не воспринимали запросов юности, требовавшей хотя бы минимального комфорта. «Старикам» казались кощунственными сами требования модной одежды, отдельного жилья и прочего. Стандартным был их ответ: «Мы о таком и мечтать не могли!» Также не воспринимали они требования элементарных свобод, по крайней мере возможности самовыражения.
В 1948 году, после окончания семилетки (пару лет он потерял, поскольку в школу в оккупацию не ходил), перед Олегом встал вопрос — куда идти дальше? О старших классах он не мог и мечтать — они в то время были платными, льгот ему не полагалось, да и если бы даже они стали бесплатными, в 16 лет сидеть на шее матери с ее мизерной зарплатой было и стыдно, и невозможно. Бакланов сперва поступил в строительный техникум, но через три месяца перешел из него в ремесленное училище связи № 11 Министерства трудовых резервов СССР в группу Р-83, где готовили специалистов по радиолокации.
