Первые несколько дней к ней приглядывались, но не настороженно, а все с тем же любопытством. Это были дети, у которых всегда все было хорошо, которые никогда никому ничего не доказывали, которых любили за то, какими они были, которых баловали родители потому, что редко видели и не знали других форм проявления любви, кроме как осыпать чадо деньгами. Люди, лишенные необходимости сражаться друг с другом, заранее расположены ко всем. Несмотря на то, что по большей части класс уже давно был сформирован, все же определенная подвижность состава, продиктованная свободным отношением родителей к учебе своих детей, не давала классу закостенеть в своих привязанностях и сформировать группировки, члены которой определяли бы других как чужаков.
Рядом с Катей никто не сидел. Девочка, занимавшая это место в прошлом году, переехала с мамой в Канаду и в качестве подарка к новому учебному году отправила классу и учителям ящик бутылок с кленовым сиропом, который с опозданием доставили где-то числа пятого. Катя решила не присоединяться к радости, какую в ребятах пробудило воспоминание о бывшей однокласснице, и ничего не брать. Никто не стал совать подарок ей в руки – не то чтобы здесь так уж сильно уважали чужие границы, скорее считали это делом вкуса: многие из новых одноклассников Кати сидели на каком-то специальном питании, полезном для кожи и желудка, некоторые чуть ли не в бубен стучали, чтобы привлечь внимание к своему отречению от животных продуктов ради экосистемы будущего, другие просто не ели сладкого – привычка, оставшаяся после многих лет в художественной гимнастике или бальных танцах. Их класс – как и параллельный – был причудливым макетом всевозможных западных течений: ни одно из них не было понято, зато каждый имел в уме убеждение, – так часто женщины, причисляющие себя к феминисткам, постулируют не равенство полов, а свое право быть содержанками.
На переменах между уроками Катю никто не трогал: те, кто в этом классе учился не первый год, не имели нужды знакомиться с новичками, те же, кто пришел вместе с Катей, подходить к ней не торопились – уж слишком тяжелый и недружелюбный у нее был взгляд. Хотя Кожухова и пыталась быть приветливой по мере сил, у нее не получалось: на все вопросы она отвечала односложно, вынуждая одноклассников спрашивать все больше и больше, и это быстро им надоедало. У них создалось впечатление, будто она специально избегает общения.
Где-то под конец сентября класс охватило новое веяние – девочки занялись натальными картами и астрологией. И хотя это увлечение ограничивалось онлайн-сервисами и не имело ничего общего с вычислениями и глубоким изучением звездного неба, все поголовно знали, что значит луна в Скорпионе и солнце в Деве.
– Кать, ты кто по знаку зодиака? – девочки сбились в группу на соседнем ряду и поочередно выманивали у одноклассников необходимые данные.
– Телец, – сразу ответила Катя, не отвлекаясь от домашней работы по французскому.
– Похожа, похожа! – согласились они между собой. – А когда родилась?
– Шестнадцатого мая.
– А год?
– Девяносто девятый.
– А место?
– Москва.
– А время?
Катя на секунду оторвалась от тетради, немного подумала над артиклем – скорее потому, что в глазах от них уже рябило, а не потому, что действительно было, над чем думать, – и честно призналась:
– Не знаю.
– Вот блин! Вводные данные для наталки должны быть точными! Без времени результат будет ненадежным.
– А что вы делаете?
– Натальную карту твою смотрим, – ответили девчонки. – Ты ж ничего не рассказываешь о себе! Хоть так узнаем!
Катя задергалась. Она не знала, что должна что-то рассказывать о себе, когда ее ни о чем и не спрашивали. Не зная, как верно реагировать на замечание, Катя решила его игнорировать, и снова спряталась за учебником.
Группа девчонок, так и не дочитав Катину натальную карту, перекинулась на угрюмого парня с первого ряда. Катя сдула ошметки ластика с парты и уложила тетрадь в ящик стола. Когда она закрыла крышку, перед ней уже сидела девчонка задиристого вида с синими прядями в ярко выкрашенных красных волосах.
– Так тебе семнадцать? – спросила она, подаваясь вперед и утыкаясь локтями в Катин стол. – Ты сказала, что родилась в девяносто девятом.
– Да, семнадцать.
В глубине души она опасалась идти в 10 класс, будучи на год старше своих потенциальных одноклассников. Это могло породить неприятные толки среди класса, и пусть с возрастом люди учатся ловчее прятать свою гадкую натуру, с возрастом они также учатся быстрее ее распознавать.
Катя смотрела на одноклассницу и думала, что, если она скажет что-нибудь мерзкое, то Катя определенно не станет сдерживаться и ударит ее кулаком по лицу – до того отталкивающей были ее манеры от локтей, придавивших крышку ее стола, до жвачки, розовым комком, похожим на жилистое жеваное мясо, мелькающей у нее между зубов. Обычно она со своей подругой сидела на втором ряду, и все это время Катя даже не видела ее лица: на уроках она сидела спиной к ней, поворачиваясь назад разве что полубоком, а на переменах уже Катя прятала глаза.
– А чего так поздно в школу пошла?