На следующий день, когда с домашними делами было покончено, они выезжали в парк – до него было четыре остановки, что казалось маленькому Диме огромным расстоянием, – и гуляли там, пока у бабушки не уставали ноги. Уставали они довольно быстро, поэтому большую часть времени Дима вместе с ней сидел на лавочке, кидая черствые хлебные крошки птицам. Дима никогда не смущался этой ее немощности, никогда не ругался и не подгонял ее. Когда ей было тяжело и на ее лице он замечал ускользающую муку, он сам подводил ее к лавочке, говоря, что устал; когда, запыхавшийся от бега, он возвращался к ней, одиноко шедшей вдоль кленовой аллеи и прятавшейся в шаль от вечерней прохлады, он жаловался на холод и вел ее домой; когда в жару он хотел пить, Дима, замечая, как взмокли ее седеющие волосы, протягивал ей свою бутылку с водой, а если она отказывалась, то приберегал ее на потом, всем своим видом показывая, что не так уж он и мучается от жажды. Он рос таким замечательным ребенком!..
Иногда они ходили в церковь (по мере ухудшения бабушкиного самочувствия все чаще). На деле то был большой собор, но Дима что в шесть лет, что в двадцать шесть называл церковью любой храм: и часовню, и костел, и синагогу, и мечеть; в своих заблуждениях он был так же уперт, как в своих убеждениях.
Прямотой и чистотой строгих линий собор отдаленно напоминал греческий Парфенон, как если бы тот был построен в эпоху классицизма, а водруженные на крышу купола как будто роднили его с Константинополем, если не сказать со Стамбулом, но родство это было далекое, прихожан ничуть не занимавшее, как не занимают ума дальние родственники, о существовании которых и не догадываешься. Расположен собор был довольно далеко от их дома, но бабушка любила его живописный берег, с которого открывалось озеро, о чьих синих водах Дима думал как о море. В их старинном городе, усыпанном церквями, как по осени леса бывают усыпаны грибами, были и другие храмы, поближе, но все-таки бабушка неустанно везла его сюда.
Не сказать, чтобы бабушка Димы была слишком набожной, но возраст наложился на болезнь, и это привело ее, как и многих, к Господу в поисках защиты. Теперь она ставила свечи, подавала на храм, заказывала молитвы и делала все то, о чем бы и не помыслила молодая комсомолка, какой она была когда-то давно. Для Димы же поход в собор был не столько паломничеством, сколько приключением, за успешное прохождение которого – то есть если ему не делали замечаний – ему покупали петушка на палочке, и он сгрызал его еще до возвращения домой.
Перекрестившись у входа в храм, бабушка брала Диму за руку, заводила внутрь и торопливым шагом шла через весь зал. Каждый раз мальчик бездумно перебирал ногами и, оглядываясь по сторонам, будто впервые видя низкие широкие своды и блеск золотых образов, позволял бабушке подвести себя к иконе Божьей матери. Он не понимал, зачем его сюда тащат, и все также бездумно смотрел на свечи, зажженные перед святым ликом. Удушливый запах тающего воска густыми волнами стекал с алтаря, горячее дыхание свечей пекло его лицо. Дима ждал момента, когда бабушка его отпустит, чтобы побродить по собору: поздороваться с теми иконами, которые ему нравились, заглянуть в серебряный гроб со святыми мощами, стоявший в углу, и, если повезет и монахи откроют хотя бы на мгновение по каким-то своим нуждам золотую дверь, мельком увидеть алтарную часть, закрытую для мирских. Но до тех пор он терпеливо ждал и, сам о том не догадываясь, впитывал в себя образ Богородицы.
Дима бы никогда не признался бабушке или кому бы то ни было в том, что темно-золотой лик Богородицы не казался ему красивым. Маленький подбородок, вытянутое лицо со смазанными чертами, которое, тем не менее, единственное во всей иконе приковывало взгляд, большие глаза, хранившие в своем выражении мягкость, тоску и нежность, и длинный узкий нос, похожий на вилку с двумя зубцами, – все это было далеко от рафаэлевской Мадонны, красота которой сияет, как жемчужина, и оттого всем понятна. Но все же привычка вернее всего другого рождает любовь, и Дима, не единожды появлявшийся у этого облика, привязался к нему настолько, что ему даже было стыдно за свои мысли, как если бы Святая дева могла прочесть их со своего холста. Теперь, когда бабушка ставила его перед собой и одними губами читала молитву, мальчик не вертелся и не смотрел по сторонам, он приходил к Ней, как приходил в гости к подругам бабушки, чувствуя радость от того, что здесь его принимают и любят.