– Пропустила год обучения.
– А что случилось?
– Жила во Франции.
– Вау! – ее прямо-таки подкинуло (немногим позже Катя узнала, что Марина сходила с ума по Франции, вернее ее привлекали обманчивый романтический флер легенд, черно-белых фотографий и модных показов). – Серьезно? Ты пропустила год тупой школки, чтобы кайфануть во Франции? Классно! Небось, и по остальной Европе каталась немало!
– Да, – кивнула Катя и осторожно добавила: – Я прожила там три года.
– Три года! А мне только в Лондоне довелось год отучиться в седьмом классе. Папаша сказал, что для языка хорошо. Для языка-то, может, и хорошо, но погода там… Буэ!
В класс зашел учитель.
– Лыгина, займите свое место, мы начинаем урок!
– Учитель! – Марина всех называла «учитель», потому что не запоминала их имена, а если и запоминала, то из упрямства не хотела, чтобы они об этом знали. – Мы с Надей хотим пересесть сюда!
– Пожалейте свою подругу, у нее зрение -5!
Но Надя – девочка в очках с толстыми стеклами (до операции из-за астигматизма на левом глазу ей нелегко было верно подобрать линзы) – уже перебросила свои вещи на заднюю парту.
***
Катя считала, что жизнь – это женщина дурного нрава. Почему-то так складывалось, что либо все шло исключительно хорошо, либо так плохо, что хотелось на стенку лезть. Сейчас она была в течении белой полосы: вместе с новыми подругами и увлечениями она приобрела стабильные отношения в семье. Возможно, дело было в ней самой. Прежде она остро реагировала на любое мелкое происшествие, не спуская отцу ни одного опоздания на ужин, ни одного нарушенного обещания, но как только она нашла – вернее, ее нашли, – других людей и занялась тем, чем ей и было положено по возрасту: начала ходить в гости, выезжать в рестораны и кафе, втягиваться в современную поп-культуру (не без некоторой брезгливости, но все же) – дела пошли на лад. Не то чтобы обещания больше не нарушались, а отец стал приезжать всегда вовремя, просто Кате стало не до этого. Кроме того, изменился угол обзора. Катя начала отказываться от горделивого эгоизма и понимать очень важную вещь – на земле она живет не одна.
Сергей Анатольевич, по природе человек скорее ведомый, чем ведущий, в силу своей интровертности не с таким уж большим удовольствием тянувший на себе новую должность секретаря депутата Госдумы, уставал от встреч и разговоров tête-à-tête в обеденное время, но, стремясь уделить дочери хоть немного времени, по вечерам поднимался к ней в комнату поболтать или звал посмотреть какой-нибудь фильм, хотя и засыпал в первые пять минут. Кате было его жаль. Она смотрела на него, храпящего в мерцании экрана, и думала о том, как много усилий этот человек прикладывал для того, чтобы у нее все было, и как мало на самом деле из этого всего было ей нужно. Возможно, родись она в богатой семье, не знай она ни убогости хрущевок, ни унижений, ни насилия, она бы наслаждалась этим богатством, закрывая глаза на труд, которым оно достается. Но в детстве она видела, что даже бедные люди могут быть счастливыми, и потому не понимала тяги ни к власти, ни к деньгам.
Катя собиралась на день рождения Нади. Она пять раз перерисовывала стрелки, растягивая кожу то так, то этак, и время от времени через зеркало бросала взгляд на Сергея Анатольевича, радостного одним лишь тем, что Катя разрешила подвезти ее до места встречи. Он, не прекращая, что-то говорил, выдавая тем нервное возбуждение, которое охватывало его каждый раз, когда звезды сходились таким образом, что он мог провести с дочерью немного больше времени, пусть это и было лишь время в дороге. Суетливость, которая в иной раз раздражала Катю, сейчас была ей по душе, и она периодически кивала с легкой улыбкой, давая понять, что слушает, хотя мыслями была очень далеко. Ее взгляд то и дело опускался на искрящуюся нитку бриллиантов на шее, коротко скользил по миниатюрной сумке Hermes и потом, возвращаясь к зеркалу, своим томным выражением сообщал ей: «Ты великолепна».
Позади Кати что-то разбилось, и от неожиданности она подпрыгнула на месте.
– Блин! – воскликнула она. – Стрелка!
Хмурясь, она повернулась к Сергею Анатольевичу и увидела, что тем, что, вздрогнув, выплюнул стеллаж, был толстый глиняный горшок с разводами эмали. Повисло молчание. Катя смотрела на крупные черепки горшка, пытаясь разобраться в том, что чувствует. Она знала, что должна злиться, но не было ничего: ни гнева, ни горечи, ни сожаления. Все вещи рано или поздно сломаются и важно вовсе не их наличие, а память, которую они после себя оставляют. Катя давно уже не видела этого горшка, хотя ежедневно подходила к стеллажу. Он стал частью интерьера, сросся с общим фоном и исчез – так глаз в знакомой обстановке не выделяет ничего, кроме того, что ищет.
Прежде чем Сергей Анатольевич попытался извиниться, Катя отвернулась к зеркалу и сказала:
– Не надо, пап. Это всего лишь горшок. Причем не самый лучший.
– Но ведь…
– Это только вещь.
Катя сказала это и только потом поняла, как сильно была права.
– Мы можем его склеить, – предложил Сергей Анатольевич.
– Можем, – согласилась Катя. – Но смысл?..