Катя вдруг поняла, что говорит не о горшке. Она ничего не хотела склеивать в своей жизни, проще уж было создать новое. И потом, многим позже, когда Сергей Анатольевич все же склеил горшок и вернул его на место, Катя все равно его выкинула. В ее жизни не было места воспоминаниям: ни тем, которые приносят с собой изуродованные вещи, ни тем, которые вызывают из небытия старые раны.
Вернувшись поздно ночью, Катя заметила свет в гостиной. На большом кожаном диване спал Сергей Анатольевич. Катя смотрела на постаревшее лицо отца, – она никогда не видела его молодым, тюрьма забрала у него годы сверх срока заключения, – и не могла не думать о том, какие жертвы родитель приносит своему ребенку, чтобы тот был счастлив. А если не ребенку, то к чему вообще бесконечное стремление к вершине, где колоссальное давление и нет воздуха? Разве живет кто на тех холодных скалах? Там только выживают, борясь с холодом, припадая к земле, прячась от ветра. Счастливые люди селятся там, где растет трава, где есть пастбища и еда, и смотрят наверх, где поднимаются волны колючего снега, с восхищением думая о том, как бы туда забраться, но никогда туда не поднимаясь, потому что жизнь – она здесь.
– Отныне и впредь, – прошептала Катя, не отводя взгляда от отца, – все будет хорошо, пап.
То, что разбито и утеряно, не стоит того, чтобы быть найденным и склеенным. Так работает время: оно забирает любимые вещи, любимых людей, а взамен дает материалы, предлагая создать нечто новое, что тоже будет достойно любви.
Дима
Дима мало что помнил из того периода, который можно было отнести к «счастливому детству». Не помнил он и того, был ли он вообще счастливым ребенком. Скорее всего, да. Он много времени проводил на улице, играя с мальчишками в мяч, догонялки, вышибалы, качаясь на качелях и обсыпая девчонок песком. Когда он был совсем маленьким, Дима не играл, а только смотрел, а если и играл, то лишь до тех пор, пока старшие ребята были готовы с ним нянчиться. Он выходил на улицу, едва проснувшись, и возвращался домой, когда бабушка, высунувшись из окна, звала его в третий раз. Он не помнил своих родителей, в его жизни существовала только бабушка. Наверное, какое-то время Дима с ними жил, потому что в амбулаторной карте было несколько записей о поступлении в больницу в возрасте, когда он был еще слишком мал, чтобы мыться самому, зато казался достаточно большим, чтобы обдирать обои и ломать то, что ломать было нельзя, но то время, как и многое плохое, случившееся в его жизни, изгладилось из памяти, оставив после себя лишь сетку шрамов на коже.
Улица, где Дима жил, дружил и воспитывался, была для него огромным миром, и он тянулся наружу, как изнывающий от тоски путешественник, едва открывая глаза и видя солнечный свет, прогонявший с обоев пугающие тени. Однако два дня в неделю бабушка, зная, как сильно мальчика тянет подальше от их двушки, заставляла Диму проводить время с ней. То были самые скучные дни на неделе, и Дима мог бы, как и все дети, рыдать и биться в истерике, что вместо игр с друзьями его привлекают к работе по дому, но в нем этого не было. Не без досады, но со стоическим терпением он переживал эти дни, помогая мыть скрипучие деревянные полы, которые, казалось, никогда не становились чище от его усилий, нанося воду в бочку на огороде за домом в своем небольшом ведерке. Он чувствовал себя нужным и взрослым, когда в конце дня усталость клонила голову к подушке, и что-то в нем радовалось от того, что сегодня он был полезен. Но больше всего удовольствие Дима получал от времени, проведенного на кухне, когда бабушка начинала готовить. У нее был тремор рук, поэтому мальчик вызывался все резать сам: ему было больно смотреть на тонкую старческую кожу, заклеенную дешевыми пластырями, которые плохо отходили (Дима знал наверняка, как болезненно бывало их срывать, он сам постоянно такие носил). Всякий раз бабушка была против его участия, и всякий раз Дима настаивал, как умел: до слез, до ругани, до крика. Он был маленьким манипулятором: осознавая свой возраст, но понимая и замечая больше, чем его ровесники, он, с которым мало нянчились и которому часто говорили о светлом идеале мужчины, позволял себе капризничать только тогда, когда ему казалось, что бабушка, чья жертвенная природа не давала покоя всему ее кособокому телу, берет на себя слишком много. Оттого и самодовольная радость этого хитрого, но доброго мальчишки ширилась настолько, что он, казалось, мог лопнуть от гордости, которую неизменно вызывало в нем чувство ответственности за бабушку.