Потом появилась женщина со смазанными чертами лица и маленьким подбородком. Тощая, плохо одетая, нервно оправляющая накинутый на плечи платок, с пузатой черной сумкой и в несуразных галошах. Это была его мать. Дима не сразу это понял – она была как-то угодливо дружелюбна, но с ним все были дружелюбны, и он не видел ничего особенного в том, что и она была такой. А потом медсестра сказала, чтобы он шел к своей маме, и Дима огляделся в поисках кого-нибудь, кто мог бы быть его матерью, но в пустом коридоре были только он, медсестра и эта женщина. Она протянула ему руку, и мальчик, не совсем понимая, что происходит, вложил в нее свою. Она привезла его в ту же квартиру, откуда их с бабушкой забрала скорая помощь. На пороге их встретил одутловатый мужчина. Лицо у него было отекшее, глаза осоловелые, с застывшим блеском, каким блестит бутылочное стекло. Он подарил Диме красный трактор – это был единственный раз, когда его отец что-то ему подарил, пытаясь быть ласковым, но еще тогда в его цепкой, неласковой руке мальчик почувствовал угрозу. Подталкиваемый данайским добродушием, – неожиданной, устрашающей щедростью – этот мужчина провел Диму в дом и сказал, что скоро это будет отличная квартира с красивыми обоями, навесными потолками и у Димы будет очень много всего-всего. Поводив мальчика по квартире, которую тот знал, как свои пять пальцев, будто знакомя с ней и с тем, какой она выглядит в его мечтах, отец вернулся на кухню и выпил несколько рюмок водки.
Когда бабушка вернулась из больницы, вид у нее был уставший, но бодрый. Дима надеялся, что с этого момента они снова будут вместе и только вдвоем: двое этих неизвестных людей обращались с ним хорошо, но он все равно не хотел, чтобы они оставались. Его мать, увядшая женщина, одним глотком опустошенная жизнью, походила на мумию и когда она приходила в его комнату пожелать Диме спокойной ночи, тот еще долго не мог избавиться от ощущения ее жуткого присутствия. Его отец, закрывавшийся в туалете с бутылкой водки, когда бывал пьян, часто искал его общества и в пьяном угаре рассказывал такие вещи, от которых голова его бабушки поседела бы окончательно.
Но бабушка не выгнала их. Она с трудом передвигалась, и ей нужна была помощь не просто по дому, она и сама с собой справиться не всегда могла. После больницы, даже если Дима уверял, что она выглядит гораздо лучше, – так часто мы заставляем себя обманываться, пугаясь того, что несет нам честность, – бабушка подолгу лежала в постели. Мама заменяла ей сиделку. Бабушка так и не встала проводить его в школу первого сентября, и Диму отвела баба Нюра. Тогда он был очень рад, что не пришлось идти с родителями. Уже в этом возрасте он стеснялся их и не хотел, чтобы кто-нибудь их видел.
К середине осени бабушка оклемалась окончательно, но болезнь продолжала накатывать волнами. Она могла быть бодрой и свежей в один день и лежать ничком, не в силах пошевелиться, в другой. Иногда в ночи, слушая ее тяжелое дыхание, Дима представлял, какого будет однажды потерять ее, – не иметь возможности прикоснуться к ее холодным щекам, не видеть ее улыбки, прижимающей носогубную складку к щекам, не слышать ее голоса, имеющего свойство дарить ему спокойный сон, не находить вокруг ее вещей. В такие моменты ему становилось особенно горько, и Дима пробирался к ней в постель, прижимая ее голову к своей мальчишеской груди. Возможно, он так сильно любил ее еще и потому, что скорее чувствовал, чем знал: она – последнее, что разделяло его и
Вернув устойчивость ногам, бабушка немало времени посвятила тому, чтобы Дима как можно меньше бывал дома, тогда как ему хотелось наоборот подольше оставаться с ней. В первом классе бабушка отдала его на плавание, в третьем учитель физкультуры пригласил Диму в команду по баскетболу, и, так как он хорошо успевал на занятиях и учителя его хвалили, бабушка разрешила ему ходить в обе секции и сама приносила сумки для тренировок, сама уносила домой его школьный рюкзак. Когда у нее было хорошее настроение и позволяла погода, они вместе пешком добирались от школьного спортивного зала до бассейна, и она ждала его до позднего вечера, чтобы вместе пойти домой.
Дима не заметил момента, когда ее состояние ухудшилось: бабушка ловко это прятала под старой, просроченной косметикой и улыбкой, которая всегда дрожала то ли от усилий, то ли от большой радости. В один из дней она просто не пришла забрать его рюкзак, а вернувшись домой, Дима узнал, что бабушка снова в больнице.