Она вернулась домой через месяц, но теперь почти всегда лежала. Время от времени ее заходила проведать соседка, баба Нюра, она же с внимательностью соцработника следила за тем, что происходит в доме. Она знала эту квартиру, быстро угадывала любую пропажу и не стеснялась задавать вопросы, на которые мама Димы не всегда знала, что ответить. Пока бабушка еще была жива, вещей пропадало немного: что-то из сервиза, какие-то пластинки, книги, вышивка. Все это была мелочь, но мелочь, как позже узнал Дима, дорогостоящая. Тогда, да и, пожалуй, никогда в жизни, он не умел оценить ни тонкого хрусталя, ни редкие собрания сочинений, которые его дед возил из-за границы, пока еще был жив, и не понимал, почему взрослые ссорятся из-за такой ерунды.
Машины своей у них не было, но она была у сына бабы Нюры, и именно он возил бабушку на анализы и процедуры (она до последнего отказывалась покидать квартиру, даже если в больнице ей было бы легче). В конце концов, он однажды приехал без бабушки – той стало плохо, и ее увезли в реанимацию. Дима не знал, что такое реанимация, и воспринял эту новость, как очередное известие о том, что некоторое время бабушка проведет в больнице. Про себя он думал, что так даже лучше: она будет под присмотром врачей, значит, будет здорова. Бабушки не было неделю, две. Для Димы это время пронеслось очень быстро, и когда он думал о бабушке, то успокаивал себя тем, как вели себя его родители, которые, казалось, вообще о ней не вспоминают. Пока баба Нюра не уехала с внуками на море, они несколько раз навещали бабушку. Та храбрилась перед Димой, переживая боль, которую ей ежеминутно причиняла болезнь и капельница, с мучительной улыбкой, которую он уже не умел отличить от настоящей, настолько привычной она была для ее лица. Он хвастался первыми своими успехами, показывал медали с соревнований, рассказывал, как его расхваливали тренера, но когда он закончил начальную школу, порадоваться его табелю было больше некому. Бабушка умерла. С тех пор их квартира – мирная обитель вкусных запахов, монотонных голосов и света – перестала быть для него домом.
Дима всегда находил удивительным то, что не помнил имени бабушки. Он не мог его вычленить из своих воспоминаний, из имени отца. Так странно, что имя женщины, которая тебя родила, не находит отражения в твоем собственном. Валерий Степанович, Станислав Игоревич, Дмитрий Федорович – а как звали их матерей? Какие у них были фамилии до замужества? Ни один их документ об этом не расскажет, и после смерти у них всегда остается три вещи: фамилия мужа, которая сопровождала их всю жизнь и продолжает светиться даже с надгробья, имя отца, от которого они бы не смогли избавиться, даже пожелав этого, и свое собственное, немое, общественное, ничье.
***
Дима бы ни за что не вспомнил, когда все это началось. Таким уж он был человеком: прощающий жизнь и принимающий ее такой, какая она есть, не жаждущий ни справедливости, ни любви, ни сочувствия. Он не был склонен к рефлексии и оттого, что никогда он не тратился на тщеславную надежду, предаваясь мечтам, в которых забитые люди рисуют себе не счастье, а власть тиранов, не зацикливался на прошлом. Жизнь шла, и шла, и шла, и вслед ее шагу, налипая на подошву, обнажая гнойные раны земли, отходила мягкая пороша, какой устилали ей путь поэты и художники. Было лишь одно спасение от их жуткого смрада, шлейфом тянувшегося за Жизнью, – быть быстрее ее и не оглядываться назад. Эту тайну знают дети, тянущиеся первыми оставить свой след на снегу и избегающие тех мест, где взрослые оставили отпечаток ботинка.
За плохие оценки отец отвешивал ему подзатыльники, но так было у всех ребят его возраста, и в какой-то степени этими подзатыльниками Дима даже гордился, ведь прежде его никогда не били, и одноклассники, узнавая об этом, говорили, что он неженка. Но случилось кое-что, что стало для его отца своего рода спусковым крючком – разрешением на то, чтобы поступать с Димой «по-своему».
В тот день Дима вернулся с тренировки по баскетболу. Мышцы отяжелели от усталости, во рту стоял приторный вкус газировки, мешавшийся с застрявшими между зубов солеными крошками сухариков, которые они с ребятами ели по дороге, и, в сущности, это был отвратительный привкус, чем-то напоминавший привкус гнили, остающийся на языке у язвенника.
Дима сбросил кроссовки у порога и прошел в комнату, где прежде жили они с бабушкой, ту самую, где пустующий сервиз наводил на мысли о горе скорее, чем отец, просиживавший на кухне в грязной дырявой майке все вечера напролет. Он не успел даже переступить порога своей комнаты – ему навстречу, точно призрак, выплыл из темной глубины бледный силуэт матери:
– Зайди к отцу. Он тебя ждет.